Инженер Петра Великого 15 - Виктор Гросов

реальность бального зала с его шумом и запахами перестала существовать, отсеченная жесткими границами оптики. В дрожащем круге света разворачивалась биологическая драма библейского масштаба. Мутная капля невской воды оказалась перенаселенным мегаполисом: мириады крошечных существ — инфузории, бактерии, простейшие — метались в хаотичном броуновском движении, яростно пожирали соседей и делились с пугающей, почти промышленной эффективностью. Целая вселенная, замкнутая в объеме булавочной головки. Вселенная, о существовании которой человечество до сего дня пребывало в счастливом неведении.

Оторвавшись от прибора, я ощутил странное головокружение — эффект темпорального диссонанса. Человек двадцать первого века, выросший в мире антибиотиков, стерильных боксов и электронных сканеров, сейчас смотрел на фундамент микробиологии сквозь призму восемнадцатого столетия. То, что для моего времени стало банальной строчкой в школьном учебнике, здесь, среди париков и свечей, ощущалось как прикосновение к божественному замыслу. Или к дьявольскому — зависит от точки зрения. Для них это была чистая магия, откровение, срывающее покровы с мироздания.

— «Анималькули», — благоговейный шепот Левенгука прорезал тишину. — Зверьки. Они повсюду. В речной воде, в черноземе, даже на наших зубах. Мы дрейфуем в океане невидимой жизни, граф, даже не подозревая об этом.

— Страшно представить, какой зоопарк циркулирует в голубой крови монархов, — усмехнулся я, возвращая латунный тубус владельцу.

Меня напрягала информация из Европы. Гонка вооружений переключилась на следующую передачу — самую опасную. Началась охота за интеллектуальным ресурсом. Европейские монархи, получив несколько болезненных уроков, наконец осознали: проигрыш обусловлен дефицитом не штыков, а инженерных решений. До них дошло, что мои паровозы, ракетные станки и химические заводы имеют мало общего с чудесами, являясь продуктом точного, холодного математического расчета. И теперь этот расчет пытаются украсть, перекупить или, на худой конец, скопировать методом обратного инжиниринга.

Я опережал их эпоху на столетия. Мои технологии были контрабандой из будущего, артефактами иной цивилизации. Однако наука — штука универсальная, она не терпит монополии. Это метод, алгоритм познания. Если противник начнет копать в нужном направлении, если соберет своих Ньютонов, Лейбницев и Гуков в одном закрытом бюро, поставив перед ними единственную задачу — «разобрать русского медведя на запчасти», — они неизбежно сократят разрыв. Инерция мышления преодолима, это вопрос времени и ресурсов.

Я заметил Якова Брюса. Прорезав толпу придворных как ледокол, Звездочет без лишних церемоний положил перед царем сложенный лист бумаги. Вид у фельдмаршала был такой, словно он лично увидел в телескоп конец света. Я поспешил к нему и услышал его слова:

— Из Вены, Мин Херц. Срочная депеша.

Петр, секунду назад смеявшийся над какой-то шуткой Екатерины, мгновенно сменил выражение лица. Веселье слетело с него, как шелуха. Выхватив бумагу, он впился взглядом в строчки, и с каждой прочтенной фразой его лицо все больше напоминало гранитный барельеф.

Резкий жест руки потребовал тишины. Скрипач, не заметивший знака, продолжал выводить жизнерадостный пассаж, но яростное шиканье свиты заставило его смычок замереть в воздухе.

— Алексей! Граф!

Мы выдвинулись к столу. Меншиков тоже придвинулся поближе, превратившись в слух.

— Читайте, — бросил Петр, и в этом коротком слове лязгнул металл.

Листок, переданный мне, оказался тончайшей папиросной бумагой — классический носитель для голубиной почты или тайника в двойном дне табакерки. Беглый анализ текста заставил внутренности сжаться в ледяной узел.

Сухие цифры отчета кричали о надвигающейся катастрофе. Коалиция завершила мобилизацию. Сто тысяч штыков, регулярные части, элита: австрийские гренадеры, английская морская пехота, профессиональные наемники со всей Европы. Арсеналы Вены и Лондона выпотрошены подчистую. Они отлили новые пушки — тяжелые, дальнобойные осадные орудия. Им удалось скопировать наши кремневые замки — грубая, кустарная работа, но убивать она будет исправно. В английских доках концентрируется флот, лес мачт закрывает горизонт. План утвержден окончательно: удар весной, синхронизированный с таянием снегов.

Финальным аккордом шла цитата из перехваченной переписки герцога Мальборо: «Русский медведь спит в берлоге, убаюканный миром и лестью. Мы разбудим его штыком в бок. И снимем шкуру раньше, чем он успеет открыть глаза».

Я молча передал шифровку Алексею. Царевич пробежал глазами текст, и его губы сжались в тонкую, бескровную линию. Он, как и я, видел за этими сухими строчками не просто перемещение войск, а гигантский каток, готовый расплющить его страну.

— Спит, значит? — голос Петра упал до опасного шепота, в котором клокотала ярость разбуженного вулкана. — Медведь спит.

Царь обвел нас взглядом, в котором плясали тяжелые отсветы грядущих пожаров.

— Они полагают, мы тут только свадьбы гуляем да водку пьем. Решили, что мы расслабились, жиром заплыли. Забыли запах горелого пороха.

— Пусть пребывают в этой иллюзии, — отозвался я, чувствуя, как страх вытесняется холодным, расчетливым азартом шахматиста перед решающей партией. — Сон будет коротким. А пробуждение станет для них летальным.

— Сто тысяч… — протянул Меншиков, нервно почесывая гладко выбритый подбородок. В глазах Светлейшего мелькнул животный ужас купца, рискующего потерять все активы разом. — Силища. Это ж какую прорву ртов кормить надо… И сколько свинца в нашу сторону полетит.

— Сила, — согласился Алексей, но в его голосе звучал холодок технического превосходства. — Вот только вектор этой силы направлен в прошлое. Александр Данилович, вы мыслите категориями линейной тактики. Они идут на нас с мушкетами, скорострельность которых — выстрел в минуту при идеальной погоде. Мы же встретим их плотностью огня «Шквалов», превращающих пехоту в фарш еще на дистанции развертывания. Пока они будут стирать ноги в кровь на марше, мы перебросим десант на бронированных «Бурлаках». Они волокут пушки на конной тяге, надрывая спины, а у нас — самоходные батареи и ракеты, способные накрыть цель за горизонтом.

Он повернулся к отцу, выпрямляясь:

— У нас сорок тысяч гвардии, отец. Отборной, прошедшей переподготовку. Сотни «Бурлаков» — подвижных дотов, неуязвимых для ядер. Пятьдесят «Горынычей» — это огненный шторм, сжигающий все живое. И сотня «Катрин» в небе — воздушная атака вскроет их карты и сожжет склады еще до генерального сражения. Это не армия, государь. Это гигантский молот.

— Успеем ли? — Петр уже склонился над воображаемой картой, просчитывая логистику. — До распутицы? Собрать все в кулак, подвезти боеприпас, наладить линии снабжения?

— Успеем, — отрезал я, мысленно переключая режим работы заводов на аварийный. — Предприятия переходят на круглосуточный цикл. Газовые рожки будут освещать цеха всю ночь. Люди забудут про сон. Мы выкуем эту победу, пока они чистят пуговицы на мундирах.

Алексей поднял кубок. В его глазах я не нашел страха — только жесткое предвкушение работы, к которой его готовили всю жизнь.

—