Инженер Петра Великого 15 - Виктор Гросов

Оставался вопрос сброса. Десять отдельных рычагов? Исключено. В горячке боя пилот неизбежно запутается. Требовалась автоматика.

Решение подсказала механика обычной музыкальной шкатулки. Вращение вала рождает мелодию. В моем случае — мелодию смерти.

На чертеже появился длинный стальной распредвал, проходящий вдоль всей кассеты. Спиральное расположение кулачков-эксцентриков со смещением в пятнадцать градусов превращало хаос в систему. Бомбы висели на подпружиненных стальных крюках-замках, открывающихся от нажатия тяги.

Пилот вращает штурвал. Один оборот — одна секунда. Вал проворачивается, первый кулачок давит на тягу. Щелчок — бомба пошла. Еще пятнадцать градусов — вторая. Третья.

Бомбовая дорожка. Ковер огня, накрывающий вражеские позиции с метрономной точностью. Равномерно, неотвратимо, без суеты.

Теперь — прицеливание.

Висеть за бортом, пытаясь поймать цель, когда в лицо бьет ледяной ветер на скорости сорок верст в час — удовольствие для мазохистов. Горизонт завален, ориентиры пляшут, слезы застилают обзор. Эффективность такого бомбометания стремится к нулю.

Нужен оптический визир.

Карандаш набросал эскиз перископа, проходящего сквозь пол кабины. Сердце прибора — женевские линзы. Идеальная шлифовка, чистое стекло без пузырей — лучшее, что можно купить за деньги в этом столетии. Просветления оптики еще нет, но и этого хватит.

Однако просто видеть цель мало. Бомба летит по параболе, сохраняя инерцию корабля. Сброс точно над объектом гарантирует перелет на сотни метров. Необходимо упреждение, зависящее от высоты и скорости.

В окуляре прицела появилась сетка. Тонкие нити? Конский волос сгниет, паутина слишком хрупкая.

Ювелирная техника. Отожженная медная проволока, прокатанная через фильеру до толщины волоса. Прочная, нержавеющая, вечная.

Сетка координат легла на бумагу. Вертикаль — высота (данные с барометра). Горизонталь — путевая скорость (определяется по сносу относительно земли). Наклонные линии — угол сброса.

Алгоритм прост: пилот смотрит в трубу. Цель — вражеский лагерь или крепость — ползет по сетке. Зная высоту, допустим, 500 метров, и скорость, он выбирает нужную линию. В момент пересечения целью этой линии звучит команда «Сброс!».

Пилот вращает штурвал бомболюка. Бам-бам-бам. Серия уходит по дуге, накрывая квадрат с математической неизбежностью.

Это уже не война удачи. Это война расчетов. Поединок, в котором побеждает тот, у кого лучше оптика и быстрее ум.

Отложив карандаш, я потер уставшие глаза. Схема готова. Осталось воплотить ее в металле и стекле, а затем — научить людей пользоваться этими инструментами апокалипсиса.

Система выглядела примитивной, зато надежной. В теории.

— Андрей! — рявкнул я.

Нартов возник на пороге, на ходу вытирая руки промасленной ветошью.

— Готово?

— Эскиз есть. Отдавай в модельную, пусть готовят макет замка. Пружину ставь тульскую, самую жесткую.

— Сделаем, Петр Алексеевич. А вы… на полигон? «Любава» под парами.

Карандаш со стуком упал на стол.

— Иду.

Морозный воздух обжег легкие, стоило нам выйти во двор. Снег жалобно скрипел под сапогами, но взгляд сразу приковало испытательное кольцо. Там, окутанный паром, застыл зверь.

«Любава» давила своей мощью. Клепаная спина горизонтального котла лоснилась, напоминая шкуру кита, выброшенного на железный берег. Высокая труба, увенчанная конусом-искрогасителем, лениво выплевывала в белесое небо струйки пара, а красные колеса с массивными противовесами казались напряженными мышцами, готовыми к прыжку.

Сзади, словно хвост, тянулись пять платформ, груженных чугунными чушками. Сто тонн балласта. Сто тонн вызова.

В будке машиниста царило пекло. Пахло горящим углем, раскаленным металлом и перегретой смазкой. Мокрый от пота кочегар остервенело шуровал в топке длинной кочергой, поддерживая адское пламя.

— Давление? — бросил я, сверяясь с манометром.

— Семь! Держит как миленькая, ни единого свища!

Взгляд упал на инжектор — мою главную гордость и, одновременно, нескончаемую головную боль. Никаких насосов, никаких поршней. Чистая гидродинамическая магия: струя пара разгоняется, создает разрежение и, смешиваясь с ледяной водой из тендера, загоняет ее в котел наперекор чудовищному давлению. Нартов неделю колдовал над формой сопла, выверяя микроны, ведь малейшая ошибка приводила к срыву потока и лужам кипятка на полу.

Пальцы крутанули вентиль. Сухое, резкое «фыр-р-р» сменилось ровным, сытым гудением. Дрогнувшая стрелка водомерного стекла уверенно поползла вверх.

Есть контакт. Теперь можно стоять на станции часами, не опасаясь, что котел выкипит и разнесет нас на куски.

— Ну, с Богом.

Ладонь легла на регулятор. Медь рычага отозвалась живым теплом.

Движение на себя. Плавное, нежное, как прикосновение к женщине.

Пар со свистом рванулся в боковые цилиндры. Выдохнув белые облака, шатуны — эти стальные руки гиганта — дрогнули, напряглись и с лязгом провернули колеса. Волна скрежета и ударов сцепок пробежала по всему составу.

«Любава» тронулась.

Поначалу тяжело, с пробуксовкой на обледенелых рельсах. Пришлось открыть кран песочницы: струя сухого абразива сыпанула под колеса, давая необходимый зацеп.

Рывок. Еще один. Металл вгрызся в металл.

Мы пошли.

С каждым оборотом колес скорость нарастала. Перестук на стыках участился, сливаясь в единый, гипнотический ритм — стальное сердцебиение новой эпохи.

Ту-тук, ту-тук, ту-тук…

Ветер, ворвавшийся в открытые окна будки, перешел на свист. Стоило выглянуть наружу, как ледяной поток ударил в лицо, а снежные поля, заводской забор и деревья смазались в одну бесконечную полосу. Пар из трубы рвался назад, оседая мгновенным инеем на крышах вагонов.

Двадцать верст. Тридцать.

Нартов вцепился в поручень побелевшими пальцами. Вместо восторженных криков он сосредоточенно слушал машину, как опытный врач слушает сердце пациента.

— Третий золотник постукивает! — проорал он мне в ухо, перекрывая гул. — Зазор велик! Подтянуть надо!

— Слышу! И букса на тендере греется! Дымит!

Мелочи. Главное — ход. В отличие от трясущегося на ухабах «Бурлака», эта махина плыла. Рессоры жадно глотали стыки, балансиры гасили вибрацию шатунов.

Сорок верст в час!

Для этого века — скорость запредельная, недоступная ни одной лошади на длинной дистанции. Мы не ехали — мы пожирали пространство и время. Рифленый пол вибрировал под ногами, передавая ярость запертого в котле пара. Это чувство пьянило сильнее вина. Власть. Абсолютная власть разума над косной материей.

Завершив круг почета вокруг Игнатовского, мы пронеслись мимо цехов. Рабочие, высыпавшие на улицу, махали шапками и что-то кричали, но их голоса тонули в грохоте нашего триумфа.

— Тормози! — скомандовал Нартов. — Поворот!

Регулятор вернулся в исходное. «Любава» пошла накатом. Рука рванула шнур гудка.

Пронзительный, басовитый рев разорвал лесную тишину, распугивая ворон на версту вокруг. Сигнал тормозным кондукторам.

На платформах засуетились фигурки в тулупах, налегая на штурвалы. Чугунные колодки с визгом впились в обода, высекая снопы искр. Запахло жженым металлом. Состав судорожно вздрогнул, замедляясь, и замер точно у водонапорной