Абиссинец 1889. Том 2 - Сергей Насоновский

И тут он запел.

Песня его не была похоже человеческую. Низкий рокот опускался до медвежьего рыка, затем поднимался до тоскливого воя. В этом пении было что-то древнее и дикое.

Не прерывая песни, шаман на ощупь достал костяной нож. Сделал короткий надрез сначала на ладони внука, потом перехватил мою руку. Илька подался вперед, и мы крепко сцепили окровавленные ладони.

Пасса подставил деревянную чашу с водой, где плавали темные коренья. Багровые капли сорвались вниз. Дед протянул чашу Ильке. Тот сделал глоток, не размыкая нашей хватки, и передал сосуд мне. Вода была терпкой, отдавала смолой и горькой травой.

Шаман ударил в бубен в последний раз. Голова его опустилась на грудь. Он тяжело выдохнул и окинул нас усталым взглядом.

— Теперь вы анда, — хрипло произнес дед по-русски, откладывая бубен. — Духи тайги тому свидетели.

Со стороны реки донесся одобрительный гул голосов. Люди радовались завершению обряда и тому, что приняли в род нового человека.

Гольды стали расходиться, возвращаясь к хозяйственным заботам. Илька тоже поднялся. Я собирался двинуться за ним, но Пасса остановил меня.

— Внук пойдет к себе, — хрипло произнес шаман. — А ты, казак, пойдешь со мной, в мое дё.

Илька коротко кивнул: иди, мол, все хорошо, и направился к своему дому.

Фанза шамана была полутемной, пропахшей сухими травами. Дед по-стариковски тяжело опустился на циновку у очага и рукой указал мне на место напротив.

Долгое время мы сидели в полной тишине. Только дрова негромко трещали да сквозняк гулял под камышовой крышей. Пасса смотрел не на меня, а будто сквозь.

— Я скажу тебе сейчас то, о чем никто не должен знать. Даже твой анда, — наконец произнес он. — В тебе живут двое, Андрей. Два человека.

Я замер. Холодок прошел по спине.

— Один молодой, горячий, — продолжал старик. — Второй видел то, чего не видел ты и никто здесь не видел. Оттого тебе порой страшно закрыть глаза. Боишься, что уснешь ты, а проснется уже тот другой.

Я опустил голову. Впервые с пятого февраля кто-то вслух и так уверенно сказал о моей тайне. Я уже давно понял, что это не безумие и не последствия контузии. В моем сознании и правда уживались двое.

Юлить перед шаманом смысла не было. Возможно, он единственный человек на белом свете, который способен хоть что-то объяснить.

— Твоя правда, дедушка, — почти шепотом ответил я. — Двое. И бывают минуты, когда я не знаю, кто из них я.

Шаман кивнул. Потянулся к кожаному мешочку на поясе, достал щепотку серого снадобья и бросил в пиалу с водой. Смесь забурлила и быстро окрасилась в розовый цвет.

— Чтобы два духа в одном теле жили в мире, надо дать им встретиться, — сказал старик, протягивая мне пиалу. — Пей, Андрей. Пей, не бойся.

Я колебался лишь секунду. Принял пиалу и сделал несколько больших глотков. Напиток был сладковатым, отдавал незнакомыми ягодами и терпкой корой.

Через несколько минут пламя в очаге стало расти, заполняя собой все пространство. Стены фанзы поплыли, растворяясь в сером тумане. Звуки исчезли, потом где-то далеко снова ударил бубен.

Попытался проморгаться, но, открыв глаза, понял: я уже не на циновке в доме шамана. Я сидел на поваленном дереве в ночном лесу.

Передо мной горел костерок. Дрова трещали, постреливая искрами в звездное небо. Напротив, по ту сторону огня, на таком же поваленном стволе сидел человек. Я узнал его сразу.

Андрей Добрецов. Тот, кто приходил на помощь в минуты смертельной опасности.

Он сидел в пятнистой зеленой куртке. На коленях лежал вороненый ствол АК. Лицо немолодое, усталое, под глазами глубокие тени. Добрецов прикурил сигарету от тлеющей головешки и улыбнулся.

— Ну здравствуй, тезка.

— Здравствуй, Андрей, — сказал я странным, словно чужим голосом.

— Страшно тебе? — спросил он, стряхивая пепел. — Думаешь, с ума сошел? Или боишься, что я заберу себе твое тело?

— Думал об этом, — честно ответил я, глядя ему прямо в глаза.

Он усмехнулся и покачал головой.

— Мое время вышло. Свое я отвоевал. А у тебя все только начинается. Не знаю, как это произошло. В момент смерти мое сознание, видать, оторвалось и пришло к тебе. Но все это догадки, не более того.

Добрецов подался вперед.

— Ты можешь брать и использовать мои знания, а их много, поверь. Мне не жалко, что уж теперь, я хоть со стороны смогу посмотреть за твоей жизнью. Не знаю, как долго это продлиться, но сколько бы высшие силы не отвели времени, я буду рядом и постараюсь прийти на помощь, когда понадобиться.

Я кивнул, не найдя, что ответить.

— Но главное запомни: это твоя жизнь, Андрюха. Тебе решать, как поступать, кого любить, за кого кровь проливать.

Он чуть заметно улыбнулся, затянулся в последний раз и бросил окурок в костер.

Пламя полыхнуло, обдало меня жаром. Я зажмурился, резко выдохнул. В этот миг голову словно разорвало изнутри.

Я видел быстро сменяющиеся картинки.

Серые коробки высотных домов, асфальтовые улицы, шумные и такие непонятные. Чужие отец и мать, школьный класс с черной доской, университетские коридоры, плац военной части. Чертежи оружия, тактические схемы, лица погибших друзей.

Все это больше не было мутным расплывающимся знанием, что появлялось лишь в минуты опасности. Ощущение было такое, словно я сам прожил часть жизни Добрецова. Словно он пытался таким образом побольше рассказать о себе.

Воспоминания кружились бешеной круговертью, пока в глаза не ударила ослепляющая вспышка. Такая же, как пятого февраля на африканском берегу.

Я открыл глаза, несколько раз глубоко вдохнул и огляделся.

Старый Пасса сидел на своем месте и невозмутимо раскуривал длинную костяную трубку. Посмотрел на меня так, будто ничего особенного не произошло.

— Теперь ты знаешь, кто ты, — произнес он. — Ступай к брату, Андрей.

***

Обратный путь до Лончаково мы проделали почти в молчании. Шли втроем: я, Илька и Анда. Тигренок охотился на бабочек, кидался на шорохи в кустах, но стоило нам отойти чуть дальше, бросался догонять.

В голове после встречи с Добрецовым стало как-то тихо. Не пусто, а скорее упорядочено. Знания, что раньше были обрывками теперь уложились по полочкам стройными рядами.

Когда мы вышли на знакомую сопку, Илька снял с плеча походную суму, покопался в ней и достал тугой сверток, перевязанный сыромятным ремешком. Развернул. Внутри оказалась красивая соболиная шкура отличной выделки.