Сквозь лед и пламя - Андрей Владимирович Булычев

Когда очередь дошла до егерей, Лыков аж подпрыгнул на месте, забыв про больную ногу.

– Наш! Наш! – заорал он, и его поддержали сотни голосов.

Адъютант поднял руку, призывая к тишине.

– А также повелеваю: за отличное мужество и храбрость жалуется командорским крестом ордена Святого Иоанна Иерусалимского командир лейб-гвардии егерского полка генерал-майор Егоров Алексей Петрович!

Алексей, шагнув вперёд из генеральской линии, подошёл к фельдъегерю. Тот, бережно достав из сумки небольшую кожаную коробочку, обитую внутри малиновым бархатом, вручил её генералу. Егоров открыл – на бархате лежал белый эмалевый крест с раздвоенными золотыми лучами на широкой чёрной ленте – командорский крест ордена Святого Иоанна Иерусалимского[16].

Суворов, наблюдавший за этой сценой, одобрительно кивнул и негромко, но так, чтобы слышали все стоящие рядом, произнёс:

– А ведь достойная награда достойному генералу, господа. Уж я-то знаю, воочию видел, как он под Треббией дрался. Поздравляю, Алексей Петрович! Теперь ты у нас не просто генерал, а мальтийский кавалер, и все недоразумения позади.

– Полку жалуются двадцать аннинских крестов третьей степени для отличившихся обер-офицеров, – продолжал озвучивать адъютант, – и шестьдесят аннинских медалей для нижних чинов. Кресты и медали именные, у каждой – фамилия награждённого. Наградной список составлен командиром полка и заверен главнокомандующим. Милостью божьей государем императором всероссийским Павлом Петровичем утверждён!

Он кивнул фельдъегерю, и тот открыл большую деревянную коробку. На южном солнце блеснули ряды новеньких крестиков – красных с золотым, и серебряные медали с таким же крестом на лицевой стороне. Рядом лежал свиток с именами. Адъютант зачитал несколько офицерских фамилий. Потом перешёл к нижним чинам. Когда прозвучало «ефрейтор Горшков Фрол», в строю раздалось одобрительное «ура». Сразу за ним следовали – «егерь Южаков Иван», «егерь Лыков Тихон», и ещё десяток знакомых имён.

– При сем, по высочайшему повелению, награждённым нижним чинам выдаётся единовременное денежное пожалование: рядовым – по 30 рублей, младшим унтер-офицерам – по 50, фельдфебелям и подпрапорщикам – по 100 рублей.

Лыков, услышав свою фамилию и про деньги, аж прослезился – от нежданной радости. Смахнув ладонью влагу с глаз, он толкнул Южакова плечом:

– Слышь, Ваня! Целых тридцать рублей! И медаль! А ты говорил – ничего не дадут…

– Молчи уж, герой, – усмехнулся друг, но по глазам было видно – рад не меньше.

Суворов, дождавшись, когда после всех читок стихнут радостные крики, шагнул вперёд и заговорил сам. Голос его, живой и удивительно звонкий, перекрыл гул:

– Ребята! Чудо-богатыри! Государь вас жалует – значит, заслужили! Кто кровь и пот геройски проливал – тому честь и слава! А кто не проливал – успеет ещё награды заслужить! – Он хитро прищурился, обводя взглядом строй. – Война, братцы, не кончена. Француз ещё силён. Новую армию за горами собрал, Жубера обещали прислать к нам, любимца Директории. Но мы и его разобьём! Бог даст, император австрийский тоже своих наград не пожалеет, – он покосился на цесарцев. – Так что служи дальше, ребята, служи! Чем быстрее неприятеля разгромим, тем быстрее домой вернёмся.

Строй снова взорвался «ура». Суворов махнул рукой и, развернувшись, пошёл обратно к штабу – лёгкой, пружинистой походкой, будто и не было семидесяти лет.

Вечером в лагере гуляли. Новенькие кресты и медали сияли на аннинских лентах и эфесах офицерских шпаг. Лыков, получив заветную медаль и тридцать рублей, ходил гоголем, забыв про боль в ноге. Подходил то к одним, то к другим, показывал награду.

– Глядите, братцы! Аннинская медалия! Сам государь пожаловал!

– Государь тебя знает, а вот нога твоя – нет, – хохотнул Горшков. – Гляди не упади с радости-то.

– Ничего, – Лыков бережно погладил серебряный кружок. – Ради такого и похромать не жалко. Да и деньги не лишние. Тридцать целковых – это ж целое состояние. Теперь я, может, и сам в унтера выйду.

– В унтера! – расхохотался Капишников. – Да ты, Тихон, грамоту-то хоть знаешь? Окромя креста на канцелярской бумаге могёшь чего писать?

– А зачем мне грамота? – обиделся Лыков. – Я штыком и пулей грамотный.

– Братцы, слышали? – встрял в разговор Дорофеев. – Туринская цитадель наконец сдалась. Теперь вся Пьемонтская равнина наша. Говорят, сам сардинский король скоро в столицу вернётся.

– А нашего фельдмаршала, бают, самый главный италийский король в цельные князья пожалует, – добавил Лошкарёв.

– За такие-то победы, конечно, почему бы и нет, – пристраиваясь под платаном, сказал Горшков. – И будет он тогда граф Рымникский и князь Италийский.

– Рано пока эдак величать, – осадил его подошедший к костру фельдфебель Милушкин. – Вот добьём француза, тогда и пожалует. А пока – языками не трепать. Титул это вам не шутка, его сам государь император утверждает. Вы лучше ходока к полковому провиантмейстеру отправьте. Пару часов назад обоз из Милана подошёл. Александр Васильевич повелел приварок двойной по артелям раздать. Так что поспешайте.

– О-о, приварок – это хорошо! – зашумели егеря. – Кузька, Наумка, а ну-ка быстро мешок в руки и бегом к интендантским, а то всё лучшее разберут!

Прошла неделя, другая. Жара не спадала. Егеря маялись от безделья, тоскуя по настоящему делу. Лыков, прихрамывая, носился по лагерю, донимая всех своими придирками. Южаков, спасаясь от его ворчания, уходил подальше к большой реке и часами сидел там с удочкой, но рыба, видно, тоже изнемогая от жары, не клевала. К вечеру, если не было караулов и внеурочных работ, вся артель собиралась у костров, обсуждая слухи, которые ползли по лагерю. «Французы за Апеннинскими горами собирают новую огромную армию, – рассказывал кто-нибудь из самых знающих. – Моро с поста главного генерала смещён, и вместо него Директорией назначен молодой Жубер». Говорили, что он горяч, как порох, и рвётся в бой, чтобы отомстить за все поражения.

– Жубер, Жубер, – ворчал Лошкарёв, помешивая в артельном котле кашу. – А мне хоть горшком назови, только в печь не ставь. Ежели молодой, воевать-то умеет?

– Говорят, умеет, – заметил Горшков. – Самый боевитый французский генерал – Бонапартий его хвалил. Такие просто так ведь хвалить не будут. А молодой – значит, горячий. С такими труднее – напролом лезут вперёд, с потерями не считаясь.

– А нам-то что? – отозвался Южаков. – Нам любого бить – не перебить. Было бы за что, да было бы чем. Суворов же сказал на построении – разобьём, значит разобьём.

В середине июля по лагерю разнёсся слух: французы двинулись. Новая армия, собранная из остатков разбитых войск и свежих подкреплений из Франции, перевалила через Апеннины и идёт к Нови. Командует ею тот самый Жубер, про которого столько говорили, и якобы ведёт он свои войска стремительно, надеясь застать союзников врасплох.

В штабном шатре Суворова было жарко, хотя вечер уже принёс прохладу. Фельдмаршал порывисто расхаживал, сжимая в руках свежие донесения.

– Жубер! – воскликнул он, останавливаясь перед генералами. – Сам Жубер, господа! Бонапартов любимец! Пришёл в Италию нас бить! – Он замер, прищурился, и вдруг лицо его осветилось лукавой