Сквозь лед и пламя - Андрей Владимирович Булычев

Леонтьев, уворачиваясь от пуль, забросил в верхнее окно свою последнюю гренаду. Громыхнул взрыв, и офицер с криком вылетел наружу. Он упал на каменные плиты двора, истекая кровью, но всё ещё сжимал в руке бесполезное оружие.

Когда всё стихло, Лужин оглядел поле боя. Поляков было тридцать два человека – двадцать пять убитых, семеро пленных, из них четверо раненых, включая одного офицера.

Отряд потерял двоих убитыми. Погибли Матвей Власов и Иван Сошкин. Оба были заколоты в той самой первой, бешеной схватке, когда поляки, опомнившись после взрывов, кинулись в штыки. Трое егерей получили ранения, но на ногах держались. Товарищи, пролив их раны из спиртовой фляжки, споро перевязывали чистыми бинтами.

Аникеев подошёл к лежавшему на камнях офицеру, перевернул его. Тот открыл глаза, мутно посмотрел на склонившегося егеря и сплюнул кровью.

– Добивай, москаль, – прохрипел он по-русски, с сильным акцентом. – Всё равно вы, варвары, никого в живых не оставляете.

Лужин отодвинул Аникеева, присел на корточки рядом с поляком. Долго смотрел на него, потом кивнул Ходкевичу:

– Спроси, откуда они и кто затеял ту резню у моста.

Ходкевич, склонившись над раненым, заговорил по-польски. Офицер сначала молчал, отворачивая лицо, потом заговорил, сбивчиво, зло, с ненавистью. Семён слушал, не перебивая.

– Он говорит, что они из первого легиона Домбровского, – перевёл Ходкевич. – Говорит, что мы у них родину отняли, Прагу жгли, поляков резали. Что они за это нам мстят. Тот, кого они в овраге пытали… В общем, он сам захотел это делать, потому что у него вся семья в Варшаве погибла при том штурме. В доме предместий сгорела.

Лужин молчал, глядя на офицера. Тот смотрел в ответ с вызовом, но в глазах уже плескалась муть от потери крови.

– Жить будешь, пока, – негромко произнёс Лужин. – Ты нам живой, гад, нужен. Для языка, для правды. А правда она простая, лях: вы за своё воевали, мы за своё. Только вы за своё с такой ненавистью, что и людьми быть перестали. А мы – остались людьми. Потому и победим.

Он поднялся, кивнул Аникееву:

– Поднимай ребят. Всех раненых перевязать, наших павших забираем с собой. Поляков этих… которые живы, их тоже. Пусть только сами своих несут. И этого, – он указал на офицера, – его особо бережно. Он нам за всё ответит. Там у князя Багратиона с него особый спрос будет.

В лагерь вернулись уже на рассвете. Пётр Иванович ждал их у большого штабного шатра, расхаживая взад-вперёд. Увидев подходящий отряд, рванулся навстречу.

– Ну?!

Лужин остановился, приложил руку к мокрой от росы каске:

– Тридцать два ляха, ваше сиятельство. Двадцать пять – в землю, семерых живыми, включая офицера, который вашего пытал, притащили. Наших – двое убитых, трое раненых.

Багратион перекрестился, глядя на носилки с телами.

– Царствие небесное… Спасибо, братцы. Спасибо.

Он подошёл к пленному офицеру, посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Тот отвернулся, зажимая рану.

– Пан, ты зачем на наших с таким зверством пошёл? – спросил глухо князь. – Зачем людей мучил? Ты же не только по военным законам преступник, ты же и перед Богом теперь в ответе.

Офицер молчал, только кривил презрительно губы.

Ходкевич шагнул вперёд, перевёл вопрос, но поляк лишь сплюнул кровь под ноги генералу.

– Ладно, – махнул рукой Багратион. – В шатёр его, поговорим. Григорий, бумагу приготовь, под протокол спрос будет, – кивнул он адъютанту. – И пару крепких егерей из той роты, которую они ночью резали, позови.

Алексей подошёл к Лужину, положил руку ему на плечо:

– Молодцы, Фёдор Евграфович. Вы своё дело сделали. Отдыхайте. Завтра ребяток хоронить будем.

Он постоял над телами Власова и Сошкина, стянул с головы треуголку.

– Прощайте, орлы. Легкой вам дороги к Господу. А мы пойдём дальше.

Алексей надел треуголку и, не оглядываясь, направился в сторону суворовского шатра. Рядом с ним зашагал Лужин, на ходу коротко докладывая, кого из раненых куда определили, когда хоронить и что с трофеями. Война продолжалась.

Глава 12. Крест над Нови

После победы у Треббии армия разбила лагерь на Пьемонтской равнине, и солдаты жили своей повседневной лагерной жизнью. Июльское солнце палило нещадно, выжигая траву на холмах и превращая ровные поля вокруг палаток в раскалённую сковороду.

С большим обозом из Милана прибыли в полевой лагерь и излечившиеся от ран. В маршевой колонне шагал подпоручик Низовского мушкетёрского полка Егоров Илья.

– Без нас француза разбили, – сетовали идущие рядом офицеры. – Сказывали, жаркое дело при Треббии было. Но наши хорошо Макдона́льду морду набили, до самых Апеннин без оглядки бежал. Фельдмаршал наш, сказывают, в Санкт-Петербург большие наградные списки отослал. Небось не оставит государь без милости. Удастся ли теперь отличиться?..

В лейб-гвардии егерском полку наступили те скучные, тягучие дни, когда люди уже отдохнули, отоспались, привели себя в порядок, а серьёзных новых дел всё не было.

Отделение Горшкова облюбовало себе место в тени старого платана, что рос у изгиба пересохшего ручья. От воды осталось только сухое каменистое русло, от которого ещё больше припекало, но густая тень спасала егерей от послеполуденного жара.

Южаков сидел на корточках, разложив перед собой на холстине патроны. Дело привычное, неторопливое – перебрать все заряды, проверить, не поистёрлась ли бумага, не высыпался и не отсырел ли порох. Те, что вызывали сомнение, Иван откладывал в сторону – потом новые скрутит. Остальные ровными рядками укладывал обратно в подсумки.

Лыков, припадая на левую ногу, ковылял меж товарищей. Рана, полученная под Треббией, заживала, но оставила память – при ходьбе Тихон заметно приволакивал ногу, и это его злило. Своё дурное настроение ветеран вымещал на молодых.

– Кузька! – гаркнул он, заметив, что молодой егерь задремал, прислонившись спиной к стволу. – Ружьё протри! Грязь на замке вон, опять затравочное в бою забьётся.

Кузьма лениво приоткрыл глаза, покосился на фузею.

– Да чисто оно, дядька Тихон, – пробормотал он сонным голосом, – я только утром её чистил.

– Утром! – Лыков, подковыляв ближе, ткнул пальцем в замок. – А это что? Пыль! А это? Смазка слежалась! Давай, давай, не ленись. Солдат без ружья – что баба без подола. Вон Иван патроны перебирает, а ты спишь.

Кузька вздохнул и, не желая далее пререкаться, потянулся за ветошью. Лыков, удовлетворённый, поковылял дальше.

– Наум! – окликнул он другого молодого егеря, развалившегося на жухлой траве. – Патроны все перебрал?

– Было дело, – не открывая глаз, отозвался тот.

– Было да сплыло, – не унимался Лыков. – Ты пересчитай, перебери, а то вдруг бой, а у тебя нехватка. Лишний патрон, он завсегда пригодится. Вон, ефрейтор наш сколь раз говорил: бережёного Бог бережёт.

Южаков, подняв глаза от патронов, усмехнулся:

– Ты, Тихон, ногой-то не майся. Хромаешь,