Линия иной судьбы 2 - Дмитрий Соловей

— А ты, болезный, чем живёшь, чем промышляешь?

— Работаю на стройке, — кратко ответил друг. Компания ему удовольствия не доставляла.

Может, такой ответ всех бы и устроил, но я-то уже был пьян в зюзю, и меня понесло.

— Не-е… парни, Борис Белов у нас восходящая з-з-звезда… ик… советского кинематографа. Вот в армии отслужит и пойдёт… ик… в артисты. Он знаете какой т-талантище!

Народ скептически глянул на этот «талант». Борис украдкой показал мне кулак. И что мне с него? Пьяному и море по колено, потому я продолжил нахваливать друга.

— А ну, покажи чего? — проявил интерес Седой.

Боря повторно укоризненно на меня посмотрел. И правда, ну что он может здесь показать?

— Тут же не театр, — обвёл я руками окружение, — не сцена.

— На сцене каждый дурак сможет, — неожиданно влез с замечанием Василий. Похоже, мои хвалебные оды в адрес левого чувака ему не понравились.

— Боря может петь, — припомнил я, как они с бабой Лизой пели. Парни заржали, а мне прямо обидно за друга стало, и я добавил: — Он и песни, и музыку сам сочиняет!

— Ну спой из своего, — снова подначил Васька.

Вздох со стороны Бори стал ещё более горестным.

— Гитары нет, — нашёл он довод. — Была, но её конфисковали.

Седой прищурился. Впервые в разговоре прозвучало что-то более серьёзное, чем наш трёп с Василием.

— Отец? — уточнил он у Бориса и, получив кивок, спросил: — Статья какая?

— Пятьдесят восемь — десять* — осторожно ответил Боря и добавил: — С конфискацией. Даже гитару забрали.

Седой на секунду замер, переваривая услышанное, а потом коротко, понимающе кивнул:

— А-а, за язык, значит… Смелый был, выходит. Ладно, за язык у нас полстраны сидит.

Выражение глаз у парней немного изменилось. Они привыкли считать «политических» людьми чужими, опасными, но Борин отец оказался обычным мужиком, который ляпнул лишнего, пошёл против системы и лишился всего. Не берусь судить своими пьяными глазами, но мне показалось, что о стороны шпаны появилось некое уважение. Борис для парней не был таким, как я, «образцово-показательным», — теперь он показался им более своим.

И мне вдруг чертовски захотелось утвердить его в этом качестве. Чтобы прямо вся Дубинка Борьку уважала! И я начал напевать мелодию:

— Тада-да, тадада-да, дададада… Борь, помнишь, ты сочинил сразу после ареста отца? Слова ты ещё не все придумал. Можно сейчас досочинить.

Борис, похоже, уже со всем смирился и молча терпел, пока я устраивал тут «показательные выступления». А я надеялся, что он мне подыграет и не станет отрицать, что придумал мелодию.

Обратившись к Седому, я спросил:

— Песня не закончена. Ты бы про что хотел? Мелодия есть, прямо сейчас и допишем.

Седой заржал, но сквозь смех стал перечислять, что ему нужно.

— Вон солнце садится, — кивнул парень на красивый закат. — Пусть про солнце будет.

— Василий, ты тоже высказывай пожелание. Все говорите, что нужно спеть, — широким жестом разрешил я.

И со всех сторон понеслось:

— Море и чтобы ветер. Лодка с парусом.

— Волки позорные!

— Розочку**, — писклявым голосом, явно придуриваясь, предложил Шмель.

Что там у воров роза означает, я спрашивать не стал, да и сам не вспомнил. Похлопал себя по карманам и сообщил широкой публике, что, увы, писать слова песни некуда.

Борис заметно приободрился. Видимо, решил, что сочинительство песни обойдёт его сегодня стороной.

Да ща-а-ас!

— Ой, развеселил, — продолжал ухахатываться Седой. — Подожди, схожу отолью и продолжим. Шмель, дуй к Бандуре. Тащи гитару и то, на чём писать.

Седой отсутствовал минут пять. Неожиданно компания парней на бревне зашевелилась. Я было подумал, что они сейчас куда-то уйдут, но оказалось, что к нам подошли ещё три человека. Явно из местных и, судя по всему, более авторитетные лица, чем эта молодёжь. Двум подошедшим мужикам было под тридцать, а возраст худого, сгорбленного старика я не взялся бы определить. Но наколок на нём хватало с избытком. Знающие люди наверняка могли по ним прочитать всю его непростую судьбу.

Пока они там шумно общались, я шёпотом стал наставлять Борьку:

— Не ссы, мелодия есть, стихи сейчас допишем. Ты главное мотив запомни. Сможешь на гитаре подобрать?

Борис неопределённо кивнул, а я стал негромко напевать. Он повторил за мной. Надеюсь, что стихи мы всё же сочиним. Дело в том, что эту песню я помнил плохо. Её как-то там переделывали какие-то юмористы, и было смешно. Но мне сейчас нужно подать её в изначальном контексте.

Когда прибежал Шмель с гитарой, тетрадью и карандашом, я уже немного пришёл в себя. Самогона больше не было, новую порцию никто не принёс.

К моему удивлению, хоть гитара и была семиструнной, Боря ничуть не смутился и сразу стал её настраивать под себя. Похоже, инструменту он искренне обрадовался. Потом стал подбирать мелодию, а я записывать слова. Точнее, то, что помнил. Там такой обширный перечень всего, что наверняка что-то из озвученного этой компанией совпадёт.

Борис ненадолго отвлёкся, посмотрел на мои записи.

— Вот тут нет рифмы. А тут вообще странное сочетание. Почему судья и портной? — недоумевал Боря.

— Ну, дело «шьёт», — пояснил я вполне понятный для меня момент.

Народ вокруг постепенно прислушался к нашему спору. Старик, похоже, заинтересовался и присел на бревно, специально выкатанное для него и установленное перпендикулярно нашим двум.

Итого у меня получилось:

Кольщик, наколи мне купола,

Рядом чудотворный крест с иконами,

Чтоб играли там колокола

С переливами и перезвонами.

Наколи мне домик у ручья,

Пусть течёт по воле струйкой тонкою,

Чтобы от него портной-судья

Не отгородил меня решёткою.

Нарисуй алеющий закат,

Розу за колючей ржавой проволoкой,

Строчку «мама, я не виноват»

Наколи, и пусть стереть попробуют.

Если места хватит, нарисуй

Лодку с парусами, ветром полными,

Уплыву, волки, вот вам,

Чтобы навсегда меня запомнили.

Нарисуй мне берег за рекой,

Где ни стражи нет и ни решётки,

Где встречает мать меня домой

И не прячет глаз от непогодки.

Нарисуй мне путь в далёкий край,

Что петляет пыльною дорогою,

Только ты меня не забывай,

Если встретишь там меня убогим.

Седой начал проявлять нетерпение, и я решил, что если нужно, то подкорректируем по ходу дела.

— Петь начну я, пока Борис к гитаре приноравливается, — предупредил публику.

На самом деле хотел дать Борьке время выучить и хоть что-то из текста запомнить. — Он потом обязательно повторно сам споёт, голос у него замечательный.

— Начинай уже, — недовольно скривился Василий.

Народ дружно закурил, посмеиваясь. И вот как мне в такой атмосфере выступать?

Но я начал под осторожный перебор струн.

«Кольщик, наколи мне купола…»*** —