Линия иной судьбы 2 - Дмитрий Соловей

и с первой же строчки меня унесло воспоминаниями в мою прошлую жизнь. Вспыхнуло так ярко, что на миг перехватило дыхание. В девяностых у меня ведь был друг Васька. Васька Кольцов, Васян. Мы с ним вместе эту песню на кассете гоняли. А потом он ушёл на Первую Чеченскую, и жизнь у парня вышла совсем короткой. Он так и остался двадцатилетним пацаном в обгоревшей БМП под Грозным.

Я пел, и перед глазами стоял не этот пустырь, а улыбающееся лицо Васяна. Я не старался показать глубину голоса или кому-то понравиться. Я просто выплескивал свою личную, запоздалую тризну по другу. Пел душой.

Лица у слушателей начали вытягиваться. Шумно затянулся самокруткой Седой, да так и замер. Те, кто что-то там выяснял между собой и не сразу стал слушать «концерт самодеятельности», как выразился Шмель, резко притихли. Старый уркаган на своём бревне медленно снял с головы засаленную кепку, обнажив седой ежик волос, и уставился в землю.

Я допел и похвалил Бориса:

— Молодец. Давно гитару не держал, но справился. Давай ещё раз, но теперь сам.

— Листок держи, я не все слова запомнил, — буркнул Борис и начал петь уже он.

То, что они с бабой Лизой иногда распевали «Тёмная ночь», ни в какое сравнение не шло с тем, что он выдал сейчас. У Бориса оказался очень красивый тенор. Как только он стал выводить мелодию, в изумлении застыли все, включая меня. И после ещё какое-то время молчали.

Наконец старик покачал головой и первым произнёс:

— Словно ангел в церкви.

И тут все разом заговорили, загалдели:

— Да вот как так⁈

— Я сказал про парус, вы слышали? Слышали, он про парус и ветер сочинил. Это я заказал! — доказывал один пацанчик.

Седой молчал. Видимо, его потрясение было слишком велико. Мало того, что у них на глазах Боря якобы сочинил песню. Так она ещё и местному контингенту зашла идеально.

Чтобы местные запомнили слова и мелодию, я предложил Василию исполнить песню ещё раз — уже втроём. Помню, в колхозе Татаринов вовсю распевал блатные песни какой-то странной, жалостливой направленности — про маму-старушку и прочую казённую романтику. Голос у него был сиплый, но в ноты он попадать умел.

Втроём у нас получилось мощно. Боря рвал струны, а я отбивал ладонью ритм по бедру. Василий поначалу смущался, но быстро поймал волну, уставившись в листок, и затянул со всей дворовой страстью. На куплете про алеющий закат и ржавую проволоку Дубинка окончательно сдалась. Пацаны, сидевшие на брёвнах, начали качаться в такт. Кто запомнил хоть пару строчек — подпевал в голос, а где слова вылетали из головы, шпана просто мычала, вытягивая мотив.

Песня переставала быть нашей. Я с удовлетворением подумал, что Борьку никто не станет дёргать и просить спеть «на бис» — пацаны запомнили мелодию. Назавтра её под гитару будет распевать весь район.

Но Борис не был бы сам собой, если бы не закрепил упавший ему на голову успех. Он запел уже другую, легендарную блатную классику:

— «С одесского кичмана бежали два уркана…»

После старик попросил исполнить «По тундре, по железной дороге…», Борька извинился и сказал, что такую не знает, и вместо неё выдал разухабистую «Мурку».

Народ вовсю подпевал, а Борис, почувствовав себя наконец в своей стихии, уже не останавливался. Следом пошла «Шаланды, полные кефали», а под самый занавес, когда солнце окончательно скрылось за горизонтом, он очень проникновенно спел старую дворовую балладу о разлуке и чужих морях.

Борис закончил, провёл пальцами по струнам и замолчал.

— Спасибо вам за прекрасный вечер, — решил я закругляться. — Василий, послезавтра увидимся. Всем большое спасибо, мы пойдём уже домой.

Боря тоже встал и, с сожалением проведя по струнам гитары, протянул её Шмелю.

— Цыц, — притормозил его старик. — Листок с песней давай, а гитару забирай.

Борис не поверил и с недоумением посмотрел на него.

— Бери, бери, я с Бандурой сам поговорю. Плата тебе за песню, за то, что понимаешь… — старый сиделец принял листок бумаги и, оглянувшись на Седого, кивнул. Тот понял его без слов.

— Значит так, комсорг, слушай и запоминай, — обратился он ко мне. — На Вишняковском углу или у переезда, если будут наши стоять, скажешь им: «От Седого к деду Михею». Пройдёте спокойно, никто пальцем не тронет. А если цыгане с насыпи полезут — ори, что вы от Бандуры. Они его знают, связываться не станут.

— Договорились, — я пожал Седому крепкую, мозолистую руку.

Василий всё же пошёл нас провожать. Довёл до остановки и дождался, пока мы сядем в трамвай.

Необычный получился вечер. К тому времени, как мы добрались до дома, я почти протрезвел и устроил очередную лекцию Борису на тему того, почему не нужно пить в незнакомой компании, приведя себя в качестве наглядного примера. В принципе получилось всё лучше, чем я думал, но на будущее не стоит так рисковать.

* * *

* В 1952 году (до смерти Сталина и масштабных амнистий) «политические» (58-я статья) и «уголовные» (блатные, воры) находились в состоянии жесткой, часто кровавой вражды.

** В воровской татуировке и песнях роза (особенно с шипами или обвитая колючей проволокой) — это символ загубленной молодости (часто кололась тем, кто встретил 18-летие в колонии).

*** Михаил Круг «Кольщик, наколи мне купола». Автор позволил себе «дописать» песню немного по-другому.

Глава 16

В воскресенье «прилетели» лётчики.

— Вы где такие мордахи наели? — удивился я, едва Толик с Мишкой переступили порог.

Те весело рассмеялись и, перебивая друг друга, стали рассказывать, как провели лето.

— Да нас там закармливали, Валька! По первому лётному разряду! — сияя, как начищенный самовар, выпалил Толик и с гордостью похлопал себя по туго натянутой гимнастёрке. — Каша с маслом, мясо каждый день, компот, белый хлеб без ограничений!

— Ага, только это мясо из нас на полосе препятствий на раз-два выбивали, — усмехнулся более сдержанный Мишка, но глаза его тоже горели. — Нас под Абинск вывезли, в палаточный лагерь. Подъём в шесть утра, кросс по росе, а потом — матчасть. До винтика изучили устройство мотора М-11. Закрытыми глазами теперь карбюратор перебрать могу.

— Да брось ты свой карбюратор! Ты главное расскажи! — Толик затеребил друга за плечо, не в силах сдерживать эмоции. — Мы вначале с вышки прыгали! С пятидесятиметровой, парашютной! Знаешь, как страшно, когда стоишь на краю, а инструктор сзади командует: «Пошёл!». Шагаешь и сердце в пятках, а над головой — хлоп! Нас по три раза в день гоняли, пока до автоматизма приземление на полусогнутые не отработали.