Список обреченных - 2 - Наталья Львовна Точильникова

в России) Евгений Соболев из Лесногородсткого Психологического Центра. Соболев описывает смерть известного ученого, профессора Физтеха Виктора Сергеевича Волосова, обвиненного в шпионаже, и свое заключение в ШИЗО".

В то, что в МГУ есть еще одна студентка Анастасия Зотова, верилось слабо.

Вернувшись домой, он тут же прошел на кухню к дочери, Настя как всегда вернулась раньше него. Тот самый текст был открыт у нее на мониторе.

— По которому разу читаешь? — спросил Платон.

Она повернулась к нему, посмотрела полными слез глазами.

— Это ты его туда запихнул?

— Нет. И профессора убил не я. Я в «СИЗО-2» не работаю. Я его оттуда вытащил и сдал Штерну. Если бы не это, его бы уже вывезли вперед ногами, после пятнадцати-то суток. Он кашлял как туберкулезник после пяти.

— И давно там такой карцер?

— Лет сто. Все привыкли.

— И ты об этом знаешь и молчишь?

— Я не возглавляю Лефортовскую тюрьму. И не он первый об этом пишет. Такие статейки появляются примерно раз в пять лет, как попадает туда какой-нибудь интеллигент, так обязательно описывает впечатления. А потом об этом все забывают, через пару дней.

— Это ужасно.

— Всегда так было. Ты бы хоть не писала, что из МГУ! Выгонят же!

— Из-за одного письма? Не выгонят.

— Что только одно?

— Я другие не публиковала.

— Он тебе каждый раз пишет по пятнадцать страниц?

— Нет. К сожалению. Очень надеюсь, что не последний.

Платон вздохнул.

— А ты ему по сколько страниц строчишь?

— Когда как. Иногда не меньше.

— Насть, тебе не страшно? Он убил пять человек.

— С ним? Абсолютно не страшно. Поспокойнее, чем с некоторыми однокурсниками.

— Ну, что? Готовить свинцовые кольца для ссыльно-каторжной свадьбы?

— Мы даже близко об этом не говорили.

— Знаешь, мы с твоей мамой двадцать лет назад тоже говорили по телефону ночами по восемь-девять часов, и все совершенно не об этом, даже не помню, о чем.

— Жаль, что с ним нельзя поговорить по телефону.

— Насть, у него пожизненное-то будет, если только очень повезет. Он девяносто процентов мертвец.

Она закусила губу, как от боли, и отвела глаза.

— Понимаешь, пап, ему в подметки не годится никто. У нас так высоко не летают.

— Лефортовская кича — это не высоко.

— Ты понял, о чем я.

— Знаешь, я с ним поговорю.

— Только посмей!

 

Письменно отвечать на вопросы Зотова Женя отказался.

— Жень, ну вывезут в Лефортово, — предупредил Штерн.

— Он спрашивает о том, как устроена Лига и кого я знаю лично. Кто был с Альбицким в Праге, Вене и Лондоне. Куда ездили, с кем встречались. И ждет ответа? Структуру пусть смотрит на сайте, а конкретики я не помню. В любом случае я не собираюсь им помогать.

— Мне придется сделать выжимку из расшифровки нейронной карты, — сказал Штерн.

Женя пожал плечами.

— Это ваше право.

— Гораздо хуже: это моя обязанность.

Из хорошего было то, что Штерн закачал книги на флешку. Телевизор сняли со стены, поставили на стол, и Женя смог читать с экрана. Выхода в интернет сей старинный прибор не имел.

— Передали Зотову ответы на вопросы? — спросил Женя.

— Да, — кивнул Штерн. — Но он хочет поговорить лично.

— Значит, все-таки Лефортово?

— Нет. Здесь есть следственные кабинеты. Я уговорил Платона приехать сюда.

Допрос состоялся два дня спустя около десяти утра.

По коридорам Центра вели по-прежнему в наручниках.

Зотов уже ждал в кабинете.

Февраль близился к концу, и из окна било почти весеннее солнце. Женя зажмурился, ловя его лучи, и улыбнулся.

Наручники сняли сзади и застегнули впереди. Зотов смотрел равнодушно, словно так и надо. Пригласил сесть к столу.

— Ну, привет, Женя!

Его тон не обещал ничего хорошего.

Глава 16

Зотов смотрел на Женю и молчал.

Правильные черты лица, прямой нос. Русые волосы чуть длиннее, чем это кажется приличным военному, но короче богемной моды. Он убирает их назад, за уши, так что получается аккуратная прическа. Глаза голубые, очень яркие, синие почти, и в них спокойная сила и решимость.

Стал гораздо взрослее, чем в ролике. Сейчас ему двадцать два. Раздался в плечах, и черты сделались жестче, появилась скорбная складка возле рта. Такая вечная полу-усмешка. Портит она его с бабской точки зрения или украшает, как старый шрам?

Платон пытался увидеть его глазами дочери. Насколько внешность вообще важна? Или, как жена говорит: «Мужчина должен быть немного получше обезьяны».

Насколько это входит в формулировку «в подметки не годится никто»?

На Жене приличная футболка защитного цвета без всяких надписей и джинсы. Значит, дали переодеться — гуманисты!

— Платон Савельевич, — проговорил Женя, — если вы меня собираетесь допрашивать, я бы хотел, чтобы присутствовал мой адвокат.

— Будет Левиев, будет, — сказал Платон. — Немного позже.

И кивнул охраннику.

— Подождите за дверью. Я хочу наедине с Евгением Павловичем поговорить.

Расхлябанная здесь все-таки охрана, испарилась вообще без возражений.

И они остались вдвоем.

— Жень, можно на «ты»? Вопрос очень личный.

— Да, конечно.

— Ты давно с Настей переписываешься?

— У меня были подозрения, что она ваша дочь. Недели две. Ну, минус карцер.

— Жень, у меня к тебе просьба: будь человеком, не морочь ей голову.

— Переписка совершенно невинная, Платон Савельевич. Она, наверное, сохраняется у цензоров, вы можете ее посмотреть, если конечно для вас приемлемо читать переписку вашей дочери.

— Невинная да…

— Честь вашей дочери не пострадает, — усмехнулся Женя. — При всем желании. Хотя у вас очень красивая дочь.

Платон слабо понимал, что очень красивого Соболев нашел в этом пацаненке. Но слышать было приятно.

— Да при чем тут честь, Женя! А ты подумал, что она делать будет, когда тебя расстреляют? В пруду пойдет топиться?

— «Когда»! — процитировал Женя. — Чувство такта не является вашей сильной стороной, Платон Савельевич.

— Ты не ответил.

— Мне кажется вы переоцениваете эмоциональность современных девушек.

«Да, что ты знаешь о современных девушках!» — подумал Платон, но не произнес этого вслух. Перед ним так и стояли ее заплаканные глаза, когда она в очередной раз перечитывала с монитора его письмо.

— Угу! Есть еще вариант, что тебе повезет и дадут пожизненное. Что тогда? Одно трехдневное свидание