Список обреченных - 2 - Наталья Львовна Точильникова

— Платон Савельевич, вы очень забегаете вперед. Мне кажется она начала писать мне для того, чтобы извиниться за вас, не более.

«Ну, начала, может быть», — подумал Платон.

— Я ей даже ответить не могу, если она не оплатила ответ, — добавил Женя.

— Да, знаю я, — сказал Зотов.

— Платон Савельевич, девушки пишут политзаключенным не за этим. Вы думаете, у меня в каждом письме «Я люблю вас»? Нет, у меня в каждом письме: «Держитесь!»

Платон встал подошел к нему, дотронулся до его плеча.

— Ну, какой ты политзаключенный, Жень? Ты — убийца!

— Мой адрес есть на сайте ПКК.

— Да, есть там твой адрес, в отдельном загончике. Вот тут у нас узники совести, вопросов нет, только языком трепали. А вот тут Женя и еще человек десять с насильственными статьями, но тоже, вроде, по политике.

— Для «политзэков» есть разные определения.

— Посрать мне на их определения. А ты, Жень, подумай еще вот о чем. Я все жду со дня на день, когда меня выгонят с этой должности взашей, потому что у меня дочь переписывается с человеком, против которого я веду следствие. Как бы, конфликт интересов. И поставят на мое место какого-нибудь нового «Маленького». Как вам это понравится?

— Знаете, что Альбицкий о вас говорил, Платон Савельевич?

— И что?

— Что вы нас понимаете, и это очень дерьмово для Лиги. И, похоже, был прав, судя по тому, что я сижу здесь в наручниках, и вы меня допрашиваете. Так что, может быть, лучше Маленький.

— Не факт, что лучше Маленький. Есть такой психологический эффект: когда ты кого-то понимаешь, ты начинаешь ему сочувствовать. Не в плане того, что вы творите, конечно, а в том, как вы за это расплачиваетесь. Жень, у меня лежит заявление от твоей мамы: она просит о свидании. Я, как следователь, могу разрешить.

Женя побледнел.

— Если я прекращу переписку с Настей? — спросил он.

— Да.

— Платон Савельевич, я девушками не торгую, даже если они только мои корреспондентки.

— Понятно. Ну, тогда я просто прошу тебя: давай ты ей больше не будешь отвечать.

— Платон Савельевич, мне кажется Настя — взрослый человек, и сама может решить, с кем ей переписываться.

— Речь не о ней. А о тебе и твоей знаменитой совести, которая якобы есть. Ты у нее и спроси, у совести, стоит ли тебе отвечать или нет.

У Платона зазвонил телефон.

— Да, — сказал он в трубку. — Заходите, Петр Михайлович.

И кивнул Жене.

— Левиев твой пришел.

— Можно мне с моим подзащитным наедине поговорить? — спросил адвокат, войдя.

Зотов кивнул в сторону переговорной.

— Общайтесь.

— Я не буду говорить с клиентом, пока он в наручниках, — сказал Петр Михайлович.

— Сейчас.

Платон позвал охрану, и наручники, наконец, сняли.

— Женя, я в курсе планов Андрея относительно твоего освобождения, — очень тихо сказал Левиев, когда они остались вдвоем. — И знаю, что Штерн в деле. Связь будет в том числе через меня.

Женя кивнул.

— Мы приурочим это к какому-нибудь празднику, — сказал адвокат. — Чтобы охрана порядком напилась. Штерн тебя выведет. К двадцать третьему февраля уже не успеем. Может быть к восьмому марта, если только Олег не упрется рогом. Он горит желанием хотя бы по минимуму вправить тебе мозги.

— Я знаю.

— Если не пройдет восьмое марта, есть пасха. Она в этом году девятого апреля. В крайнем случае, на пасху.

— Да, кто сейчас пасху отмечает!

— Этим неважно, что отмечать, главное, чтобы был повод напиться.

— Будем надеяться.

— Пока делай все, что говорит Штерн, и принимай всю дрянь, которую он в тебя пихает. Сейчас для тебя главное вырваться. Отстреливаться все равно не придется. Нам чем тише, тем лучше, а то мы тебя до границы не довезем. Да и стрелять в тех, кто не приговорен — сам знаешь — чистая уголовщина, до сих пор мы до этого не опускались.

— Петь, а почему меня вообще решили вытаскивать? Всегда же считали, что если исполнитель попался — то он мертвец.

— Потому что ты очень много сделал для Лиги. Потому что Альбицкий считает, что у тебя отличные мозги, и ты еще пригодишься. И, наконец, потому, Женя, что ты уже стал лицом организации. Ты, а не Альбицкий. Ты же не знаешь, что на воле творится! Студенты ставят твой портрет в качестве заставки на компы, распечатывают в формате А3 и вешают в общагах. Распечатывают в формате А6 и клеят на телефоны, а кто повзрослее и побогаче — в формате А5 — на авто.

— А как же 205.2?

— Им нельзя предъявить «Оправдание терроризма», они же не пишут ничего. Просто портрет может означать, что угодно: может, за красивые глаза, может за попытку спасения Волосова, может, за мучения в лефортовском карцере.

— У нас что-то кому-то нельзя предъявить?

— Жень, это слишком массово.

— Несмотря на Полину?

— Из-за Полины, ты, похоже, мучаешься больше всех, и это очень импонирует. Герой не идеальный и умеет признавать ошибки.

— Мне кажется, наше общество больно.

— Еще бы ему не быть больным! Если бы оно было здоровым, мы бы сейчас здесь с тобой не разговаривали, потому что ты бы скучно учился в Универе на своем юрфаке и входил бы в какой-нибудь студсовет, а я бы защищал бытовых убийц, за неимением политических, и, куда с меньшим энтузиазмом, чем тебя.

Женя печально улыбнулся.

— Что тебя так расстроило? — спросил Левиев. — Какой-то ты, как в воду опущенный после разговора с Платоном, несмотря ни на что.

— Ты видел мою статью про Лефортово?

— Конечно. Потрясающая статья, хотя я давно знаю про их ледяной склеп.

— Спасибо, конечно, но дело не в статье. Знаешь, кто такая Зотова А.П.?

— Дочка?

— Да. И Платон просит меня не отвечать на ее письма.

— Плюнь, он не может тебе запретить.

— Он не может… Ладно сам разберусь.

— Про Беленького и Синепал в ПЗ ты настоял, или это Штерн такой честный?

— Я. Зотов ПЗ приобщил?

— Приобщил, куда он денется. Но отсюда еще не следует, что это перекочует в обвинительное заключение.

— Понятно. А очную ставку