Список обреченных - 2 - Наталья Львовна Точильникова

способов не осталось или почти не осталось, называется «обратный суд». Это, когда подсудимый берет на себя роль судьи на собственном процессе и начинает судить власть. А обратный суд начинается с обратного следствия. Надо же гадов-фальсификаторов вывести на чистую воду.

Действительно фальсификаторов, кстати.

Как он сказал? Альбицкий говорит, что вы, Платон Савельевич, нас понимаете, и это очень плохо для нас.

Платон понимал не все. И самым темным местом оставались причины, заставившие Женю согласиться на коррекцию. Ключ был понятно в разговоре Жени со Штерном после лефортовского карцера. Запись Платон нашел и сохранил в отдельной папочке, но все пока не собрался послушать.

Штерн ему не нравился последнее время. На запросы следствия он, конечно, отвечал и оставлял справки по психологическому заключению, но они не всегда отличались достаточной конкретикой и были сделаны на отъебись, формально и только по вопросам. Что было странно для психолога с таким опытом и репутацией.

При этом два первых эпизода, по которым уже был осужден Дамир, Олег в ПЗ включил, что тоже было странновато для доброго Штерна. Очевидно же, что можно было не включать.

Прямо из машины, Платон зашел с паролем на служебный компьютер и скачал ту самую запись себе на телефон.

И включил проигрывание.

Глава 17

Запись была очень тихой. Что-то говорил Штерн, но из-за гула двигателя совсем разобрать невозможно. Надо дома послушать.

«Помню, конечно, — ответил Женя. — Я следил за делом Дамира».

Тоже тихо, но понять можно.

Снова не дешифруемый шепот Олега.

И реплика Жени: «Мы встречались раньше?»

Потом едва слышно и неразборчиво Штерн.

И снова Женя: «Мне стирали память».

Опять очень тихий участок.

И Женя: «Лесной городок?..»

Интересно, что он делал в Лесном городке?

Не в первый раз попадается? Косяки были?

Да не может быть! Платон бы знал. Женя ни в каких уголовных базах не фигурировал и до Лиги, видимо, был чист, как стеклышко.

«Да, там», — очень тихо ответил Штерн, но понять было можно.

И снова невозможно разобрать. И дальше, Олег: «Но карту придется снимать заново и, боюсь, что стало хуже».

Женя: «Я не помню пароль от модов. Он есть у Альбицкого».

Большой кусок чуть слышно. Наконец, Женя: «Хорошо».

И дальше почти громко Штерн:

«Вот, читайте текст. Потом в право нижнем углу в рамочке: отпечаток большого пальца».

И до конца совершенно нормальная запись. Но не интересная. Женя спрашивает в курсе ли адвокат и подписывает согласие.

Потом Штерн дает Жене антибиотик. После, а не до! И не было о нем речи, иначе зачем бы Штерну переходить на шепот. Соврал Олег Николаевич, его доброе отношение и волшебная таблетка здесь совсем не при чем.

Дома Платон послушал запись еще раз. Ничего нового разобрать не смог, но, как говорится, «мудрому достаточно».

Итак, что мы имеем. Первое: Женя и Штерн давно знакомы, причем именно как пациент и психолог. Второе: это настолько значимая информация для Лиги, что ее стирали, хотя и не очень тщательно. Третье: Штерн снимал Жене нейронную карту.

И все три пункта вели к одному единственному выводу: Штерн связан с Лигой.

Его можно было вызывать на допрос, минимум, как свидетеля.

Или на разговор? Допрос — слишком официально.

Если сдать запись программистам, они наверняка смогут расшифровать тихие участки, но остро не хотелось никого вмешивать. Прослушивание было незаконным, все-таки адвокатская. И официально файл использовать нельзя. Но оперативная информация есть, и начальство в курсе, конечно, что адвокатов слушают.

Стоит ли пугать Штерна раньше времени? Лучше за ним пока понаблюдать. К нему подсадили куратора из СБ. Не доверяют? Очевидно. Связаться с куратором и действовать вместе?

И неизвестно, каких дров он наломает.

Нет! Этот козырь хотелось сохранить для себя. И на потом.

«Ладно, — сказал себе Зотов. — Пока буду иметь в виду, Олег Николаевич».

 

Женя сидел в своей камере и читал очередное письмо от Насти. На два предыдущие он заставил себя не отвечать.

Платон был кругом прав. Да, он смертник. А ее письма слишком радикально отличались от обычных писем поддержки, которые он получал сотнями. Не только длиной. Ему и длинно писали. Не только теплотой. Писали и тепло. И рассказывали биографии, и подбадривали, и присылали стихи, статьи, рассказы, рассуждения о политике, истории, литературе.

Он хранил все, и был уверен, что при любом переезде, на любой этап, он ни одно письмо не бросит. Но ее письма лежали в отдельном пакете — все в том же, одолженном профессором, из-под конфет. И уже плохо там помещались.

А с письмами лежал ее портрет.

Ее письма были, как от близкого друга. Так бывает: никогда не знал человека, а тут вдруг общаешься так, словно знакомы сто лет.

Женя не знал, насколько она увлечена, боялся гадать. И боялся увлечься сам и увлечь ее. Да, ничем хорошим это кончиться не могло.

Оставался, правда, один маленький шанс: побег. Женя прекрасно понимал, насколько он маленький. Это же не из сибирской ссылки сбежать, как революционеры позапрошлого века. Это из Московской тюрьмы.

Здесь за последние сто лет успешные побеги можно по пальцам пересчитать.

Психологический Центр выглядел, куда менее брутально, чем Лефортовский замок, но не факт, что сбежать отсюда легче, даже при помощи Штерна — слишком все напичкано электроникой и автоматическими системами защиты. Про успешные побеги из ПЦ Женя не слышал ни разу.

«Как же вы любите решать за нас! — писала Настя. — Мужчины за женщин, я имею в виду. Мой папа поговорил, да? Поэтому ты мне не отвечаешь? Да, я тоже хороша: не сказала тебе, кто мой отец. Боялась, что писать перестанешь.

Никогда, Женя, не решай за меня! Я сама разберусь с моим сердцем. Так ты делаешь мне больнее во сто крат, чем даже если умрешь».

Дверь камеры открылась и вошел Штерн. Женя все никак не мог привыкнуть к местным электронным замкам. После Лефортовского лязга они казались совсем бесшумными. Там в СИЗО-2 тюремщики ходят по коврам, так что тоже не слышно, зато уж старинные замки гремят, когда в них дважды, по правилам, поворачивается ключ.

Женя мгновенно перевернул письмо текстом вниз, хотя прятать его от Штерна, который мониторил нейронную карту, казалось смешным.

Дверь камеры закрылась с еле слышным щелчком, Олег сел на стул у стола, покосился на перевернутый лист.

— Жень, что с тобой творится? — спросил он.

Женя пожал плечами.

— Ничего.

— А почему у тебя уровень