Список обреченных - 2 - Наталья Львовна Точильникова

Женя молчал.

— Жень, давай рассказывай. Я могу, конечно, сделать дешифровку карты, но, мне кажется, мы должны друг другу доверять.

Женя вздохнул и рассказал.

— Платона можно понять, — проговорил Штерн. — У меня тоже дочь, и мне бы было тяжело на его месте, но решать только тебе и ей. Может быть, все еще сложится.

— Восьмое марта?

— Нет, Жень, никак. До восьмого марта не успеем.

— Подготовку или коррекцию?

— Коррекцию, Жень. Я уже сказал об этом и Левиеву и Альбицкому. Осталось чуть больше двух недель, а у тебя все очень плохо.

— А с тяжелыми препаратами?

— Ты уже согласен на тяжелые препараты?

— Да, если иначе никак.

— Нет, Женя. С тяжелыми препаратами восьмого будет как-раз самый пик, ты будешь не в форме для побега. Если сейчас начнем серьезный курс — к пасхе, может быть.

— Я смогу после этого нормально держаться на суде?

— Да, не беспокойся. Просто убить человека будет, куда сложнее.

— Я смогу осудить убийц Дамира на суде и говорить о фальсификациях?

— Ну, конечно. Мы же тебе моральные нормы не будем переписывать.

— Тогда ок, давайте начнем.

— Хорошо.

Когда он ушел, Женя перечитал письмо и понял, что не может не ответить. Да и как он будет писать на тяжелых препаратах? Для ответа Насте накопилось бланков штук пятьдесят, и он понял, что испишет все.

"Настя, привет! — начал Женя. — Прости меня! Ты очень точно все угадала. Твой отец тебя любит и боится за тебя. В какой-то момент я ему поверил.

Но теперь мне кажется, что он говорил ерунду. Ты ведь ничего не сделаешь с собой, если меня расстреляют? Кто же тогда будет помнить обо мне?

Сейчас много говорят о том, что народовольцы любили смерть и стремились к ней, что у них был некий культ смерти, судя по количеству самоубийств в их среде. Даже профессор Бутицкий, с которым мы встречались в Оксфорде, так считает. Но мне кажется, что совсем не в этом была их цель.

Они бы отказались от насилия, если бы была возможность мирной борьбы, мирной пропаганды своих идей и мирной организации сторонников.

И само убийство царя было нужно не для того, чтобы вызвать революцию. «Мы затеяли большое дело, — писала Софья Перовская. — Быть может, двум поколениям придётся лечь на нём, но сделать его надо».

Затеяли! Это было только начало.

Когда революции начинались с убийства монархов? Они всегда ими заканчивались. Народовольцам нужна была трибуна, они хотели быть услышанными. Химик Кибальчич, который делал бомбы для акции первого марта, уже после приговора писал царю и убеждал его разрешить свободную агитацию. Но его, конечно, никто не услышал, как теперь никто не слышит нас.

Сорок пять лет, год за годом на нашей шее сжимается эта петля. Год за годом медленно, но неотступно принимают новые законы, ограничивающие гражданские права, добавляют новые статьи в УК, меняют Конституцию.

С каждым годом все уже пространство нашей свободы.

Но если бы он был возможен, я бы тоже предпочел ненасильственный путь.

Знаешь, Альбицкий предлагал мне учиться в Оксфорде. Там такой средневековый сказочный город, магическая Академия. Очень классно.

Лондон, конечно, не самый теплый город, а Оксфорд от него в ста километрах, и пальмы растут в открытом грунте. Там, наверное, все цветет.

Но моя Родина здесь. Я не мог на нее наплевать, не мог закрыть глаза на произвол и несправедливость, не мог быть равнодушным. Я не мог не вернуться».

И Жене показалось, что все не так уж непоправимо. Он сбежит, его переправят куда-нибудь в Литву, потом в Англию, на этот зеленый остров эльфов. И Дубов оплатит ему Оксфорд, наверное, юрфак.

И он выпишет к себе Настю.

От тяжелых препаратов кружилась голова и подташнивало. Таблетками не ограничивались, начали колоть в вену. Штерн сказал, что все норм и хорошо переносится, но о побеге в таком состоянии не могло быть и речи. Так что восьмое марта накрылось.

Писалось тяжело и медленно, и он периодически извинялся перед Настей за перерывы. Но переписка продолжалась.

Платон больше не беспокоил весь февраль и предпраздничную часть марта. Вспомнили о Жене после праздников.

Восьмое марта приходилось на среду, в четверг и пятницу Зотов не проявился, так что все началось в понедельник тринадцатого.

Штерн милосердно предупредил еще в пятницу.

— Жень, тебя в понедельник повезут в Москву, на какие-то следственные действия, — сказал он. — Зотов просил тебе в выходные лекарств не давать.

— Оставят в Лефортово? — спросил Женя.

— Я пытался уговорить Зотова, чтобы тебя вернули обратно в тот же день, но он в общем не обещал. Сказал: как получится.

Возможность отдохнуть от препаратов радовала, но перспектива задержаться в Лефортово вызывала оторопь. СИЗО-2 — это место, откуда можно запросто не вернуться.

К понедельнику голова вернулась практически в нормальное состояние: без боли и головокружения. Никаких радикальных перемен он в себе не замечал. И вообще после трех недель в Центре чувствовал себя гораздо лучше, чем в СИЗО, даже несмотря на препараты.

Светило яркое мартовское солнце. Сначала он поймал его на пару минут, пока его вели от выхода из ПЦ до автозака. Потом в стене автозака обнаружилась маленькая щелочка, через которую проникал лучик, и можно было наслаждаться им всю дорогу, любуясь на ладони или ловя щекой. Наручники в дороге не сняли, и их тоже зажигало солнце, отражаясь в браслетах, как в зеркале.

Привезли всё-таки в Лефортово, а не на Лубянку, что было совсем нехорошо. В тот самый кабинет, где Зотов допрашивал его в прошлый раз, сразу после Лефортовской кичи.

Усадили на тот же стул и оставили в наручниках. Левиева пока не было.

Опять преамбула наедине?

— Не торгуешь, значит, девушками, Жень? — спросил Зотов.

— Платон Савельевич, я не буду перед вами оправдываться. Вы не вправе запрещать нашу переписку.

— Три письма все-таки продержался, — заметил Платон.

— Как она?

— Ну, как? Ревела, пока ты не отвечал, если тебе приятно об этом услышать.

— Мне сложно сказать, каково мне об этом услышать, я боюсь за нее.

— Я тоже, — сказал Платон.

— Я понял, — кивнул Женя. — Платон Савельевич, я постараюсь ее отговорить от непоправимых вещей, если