Как не умереть в Хэллоуин - Хейзел Бек

Джек закидывает на плечо полотенце и принимается сновать по кухне с быстротой и суетливостью, которые поначалу кажутся мне несколько неуместными в заведении, но потом я вспоминаю все реалити-шоу о шеф-поварах, которые мне довелось посмотреть.

И внезапно Джек становится намного более доступным. Шеф-повара именно так и делают на кухне.

Он с головокружительной скоростью готовит сразу несколько завтраков, виртуозно управляясь со сковородками, кастрюлями и агрегатами, словно в этом нет ничего сложного. Потом раскладывает еду по тарелкам – легкими, уверенными движениями, которые являются лишним доказательством того, что он делал это уже примерно миллион раз. Я на удивление спокойно отношусь к тому, что мне приходится сидеть на табуретке и ждать.

И мне даже все равно, что мои волосы пропахнут кухней.

Я уже думаю, что он обо мне забыл, но неожиданно Джек говорит:

– Отведу тебя к дедушке через несколько минут.

Наверняка с этим я могу справиться. Я, в конце концов, знаю, как пройти в антикварную лавку.

Но я не успеваю возразить, потому что он сует одну из тарелок мне:

– Поешь. – И уходит.

Вероятно, чтобы взять заказы, убрать со столиков или что он там еще делает в час пик.

Я смотрю на тарелку. На сей раз это уже не омлет из яичных белков, а рулетик с корицей. Теплый, глазурь с одного бока растаяла.

Я осторожно тыкаю глазурь пальцем и облизываю его.

«Потрясающе».

Возвращается Марлин. Она явно игнорирует меня. Я не представляю, как истолковать ее поведение по отношению ко мне, и просто наблюдаю за ней. Она тоже раскладывает еду по тарелкам. Прибегает Брэкстон и задает какой-то вопрос, который он, похоже, задавал и раньше, судя по ее нетерпеливой реакции, но Марлин отвечает.

Они направляются в кухню, потом идут в зал – и делают так снова и снова.

«Это как сложный танец», – думаю я, попивая кофе и жуя рулет.

С тремя участниками. Тарелки покидают кухню, потом Марлин и Брэкстон говорят с клиентами, а затем тарелки возвращаются пустыми.

Эти люди работают в дружелюбной тишине, но иногда и переговариваются. Когда Брэкстон выскакивает из кухни, Марлин говорит что-то Джеку – слишком тихо, чтобы слова могли долететь до моих ушей. Но она наверняка упомянула Брэкстона – Джек смеется.

Он по-настоящему смеется. Но вовсе не тем низким, коротким смешком, который я слышала раньше, и не хихикает с Марлин.

Это настоящий смех. И смеется он довольно долго. Даже чуть запрокидывает голову, после чего улыбается Марлин.

Хорошо, что он стоит поодаль. Улыбка Джека меня попросту ослепила, я бы точно натворила всяких глупостей, будь он ко мне поближе.

И все это – Джек находится в зоне комфорта, он расслаблен, открыт, непринужден – заставляет меня слегка ослабить хватку на блокноте.

Когда он говорит что-то Марлин, снимает фартук и вешает его на колышек, я понимаю, сейчас он поведет меня к Гаррисону, и встаю.

Джек показывает мне в сторону кухни. Ну конечно, именно так он сумел ко мне подкрасться в коридоре! Тогда он вышел через кухню, а не через обычную дверь. Мы сейчас находимся ближе к антикварной лавке.

Более того, он еще и кладет руку мне на спину, словно подталкивает меня к ней.

Я хочу опереться на его ладонь, и не только потому, что в животе порхают бабочки. Я много чего хочу – я не из тех, кто ждет, пока кто-то другой отважится на первый шаг, поскольку радость приятна, но преходяща, – но сейчас блокнот в моих руках кажется гильотиной, и пока я от него не избавлюсь, все будет бесполезно.

Особенно если я хочу сделать первый шаг к этому мужчине.

Мы выходим в коридор, и я собираюсь отдать блокнот до встречи с Гаррисоном. Чтобы Джек меня понял. Он должен знать, что я ему доверяю. Доверяю все сны, которые меня мучили и были связаны с ситуацией в Мидасе.

«Доверяю ему себя», – думаю я и протягиваю блокнот Джеку.

Я ничего не говорю. Но он забирает его с такой серьезностью, что я чувствую сразу и облегчение – ведь он действительно меня понимает… – и ужас! Вдруг я ошиблась и записи будут чем-нибудь из серии «Пойди туда – не знаю куда»?

И я сразу же теряюсь. Хочу придумать миллион оговорок, объяснить, насколько бессмысленным и бесполезным окажется весь этот мусор, зафиксированный на бумаге, но напоминаю себе, что Джек так не думает. Возможно, он поймет мои сны лучше, чем я сама.

И кстати, я уже сделала выбор.

Я не обязана здесь быть Лекси Дарлинг, милой девочкой, которая явно скрывает, что у нее не все дома. Тут я могу быть членом семьи Дарлинг – в Мидасе это что-то значит. Потомок основателей города. Внучка женщины, которую очень уважали и любили.

Мы стоим в коридоре, и я чувствую присутствие часовой башни. На меня словно что-то давит снаружи – и, наверное, пытается куда-то запихать.

Но я стою к часам спиной и не обязана на них смотреть.

Лучше посмотреть на Джека.

Он перелистывает страницы блокнота и качает головой.

– Господи, Лекси, – бормочет он.

Я отчаянно хочу понять, на что он отреагировал, но не спрашиваю. Я боюсь показаться слишком назойливой. Я же просто должна была спокойно и беспристрастно, как ученый, записывать сновидения. И больше ничего.

Он снова смотрит на меня.

– Не говори об этом дедушке, – произносит он и встряхивает блокнот.

Его слова несказанно меня удивляют:

– Но мы не должны утаивать никаких секретов друг от друга.

– А мы и не утаиваем, – парирует он, хотя и с долей сомнения. – Я знаю, что дедушка думает о снах, где фигурирует Пир. Однако он не всегда доверяет тому, что связано с найденышами. Это не предрассудок, – быстро добавляет Джек, явно защищая дедушку, словно я уже досконально разбираюсь в ситуации. – Просто… он осторожен. Но имей в виду: я считаю, что твои записи очень важны. Твои сны помогут нам разобраться. Я все прочитаю и хорошенько подумаю насчет каких-нибудь зацепок.

Когда он говорит, мне кажется, что сны, мучающие меня с детства, на самом деле – дар. Но это настолько переворачивает все с ног на голову, что я не могу даже зацепиться за мысль. У меня в голове – землетрясение.

Я обещаю себе, что поразмышляю позже.

– А пока ты читаешь, что делать мне?

– Знакомиться с родным городом.

Я хочу сразу же возразить, что никак не могу считать Мидас в штате Айова своей родиной.

Но я прикусываю язык.

Потому что это будет ложью.

Мидас уже кое-что для меня значит.

Рука Джека снова ложится на мою спину, я пытаюсь