Партизан. Партизанская зона - Руслан Муха

Народ начал расходиться из-под навеса, растворяясь в привычной лагерной суете. Застучал топор на дровянике, потянуло дымком от полевой кухни.

Я, опираясь на костыль, неспешно двинулся следом. Белый с Лебедевым о чем-то вполголоса переговаривались на ходу, потом свернули к поваленной сосне и присели на нее, продолжая свой как бы небрежный разговор. Я скользнул взглядом дальше и усмехнулся про себя: ну конечно. Метрах в пяти от них, привалившись спиной к дереву, сидел Филипок. Здоровой рукой он неловко пытался штопать вещмешок, придерживая ткань коленом.

Спектакль начался. Именно сейчас командир с особистом виртуозно, под видом случайной утечки, скармливали ему дезу. А мне, выходит, завтра предстоит разыгрывать второй акт — отправлять этого однорукого иуду к схрону за мясом, якобы в качестве своего заместителя, чтобы не вызвать подозрений.

Стараясь не пялиться в их сторону, я прислонился к березе и перевел взгляд на Николая.

Ему уже успели выдать винтовку — старую, с потертым прикладом мосинку. По-хорошему, перед выходом ее следовало вычистить, и Николай даже держал в руках промасленную ветошь. Но он не чистил. Он сидел на пеньке, вцепившись побелевшими пальцами в ложе, и безостановочно стрелял глазами по периметру лагеря. Он высматривал тропы. Изучал, где ходит патруль, где курят свободные от наряда мужики, пытался вычислить, где в лесу затаились секреты.

Я смотрел на эту дерганую, почти животную панику и понимал: зря ему ствол дали. Ох, зря. В таком состоянии человек не соображает. Он не к бою готовится, он ищет брешь в заборе.

Вдруг Николай резко поднялся. Зажал винтовку в руке и, озираясь, шагнул в сторону густого подлеска.

Я отлепился от березы и, тяжело переставив костыль, преградил ему дорогу.

— Далеко собрался? — спросил я жестко, не повышая голоса.

Николай дернулся, словно от удара током. Глаза забегали с удвоенной скоростью.

— Я… по нужде. В кусты.

— С винтовкой? — Я протянул руку. — Давай сюда. Не положено пока. Как на задание выходить будете, тогда и получишь.

В глазах парня мелькнуло такое отчаяние, будто я у него спасательный круг отбирал. Он вцепился в оружие, на секунду мне даже показалось, что он сейчас рванет ствол на себя. Но кишка оказалась тонка. Николай судорожно сглотнул, разжал пальцы и, затравленно кивнув, побрел к дальним кустам с пустыми руками. Я закинул его мосинку на плечо. Без оружия он в лес не сунется, наверняка побоится.

От кухни донесся звонкий удар черпака о край котла — Кузьмич созывал на ужин. Потянуло густым запахом пшенной каши с тушенкой.

Получив свой помятый котелок, я нашел удобное место на ящиках из-под патронов. Отсюда отлично просматривался весь лагерь.

Белый и Лебедев как раз закончили свое «совещание». Командир, для вида раздраженно махнув рукой, поднялся и зашагал к своей землянке. А я впился взглядом в Филипка.

Тот внешне оставался спокоен, все так же ковырялся с иголкой, но тело его выдавало с головой. Он весь как-то хищно подобрался. Здоровая рука замерла, плечи напряглись, а больная рука в перевязи инстинктивно вжалась в живот, словно он и сам весь пытался сжаться в комок. Он смотрел в спину уходящему Белому, а в глазах так и горел лихорадочный блеск. Заглотнул наживку. До самых жабр заглотнул, зараза.

Сбоку хрустнула ветка. Лебедев, держа в руках такой же дымящийся котелок, неспешно подошел и сел рядом со мной на соседний пень. Некоторое время мы ели молча. Особист методично работал ложкой, глядя куда-то поверх моей головы.

— Завтра утром мой человек подойдет, — произнес он ровным, невыразительным голосом, не поворачивая ко мне лица. — Снарядишь его в группу. С остальными, которые к схрону пойдут.

Он зачерпнул еще каши.

— Обозначишь им маршрут при всех. Пусть двигают ближе к обеду.

Я зачерпнул со дна котелка гущу, отправил в рот и, продолжая медленно жевать, просто кивнул. Капкан был взведен. Осталось дождаться, когда добыча сама в него сиганет.

Дожевав кашу, я поднялся, подхватил костыль и неспешно поковылял к окраине лагеря, туда, где лес плавно переходил в болотистую низину. К вечеру воздух здесь висел густой, тяжелый, настоянный на запахе стоячей воды, багульника и прелой хвои. Вечерний комар уже начал свою зудящую песню.

Мои пацаны трудились в самом гиблом месте, прокладывая волок. В грязи по колено, мокрые насквозь, они слаженно укладывали нарубленный кустарник и тонкомеры, увязывая их в плотную гать.

— Закругляйтесь! — крикнул я, подходя ближе. — Хватит на сегодня грязь месить.

Работа разом встала. Игнат, отирая со лба грязный пот рукавом такой же грязной гимнастерки, зло и радостно оскалился:

— Давно пора! Еще бы час, и я б тут сам вместо бревна лег. Комарье совсем загрызло!

Мартын, с натугой вытащив ноги из чавкающей жижи, выбрался на твердое и со стоном вытянул руки вдоль туловища.

— Ей-богу, Степ, — простонал он с облегченной улыбкой, — я уж думал, они у меня сейчас отстегнутся и сами поползут отдыхать. Не чую ни плеч, ни пальцев.

— Завтра продолжим. Работы там еще много, — кивнул я. — Инструмент прячьте, умывайтесь — и ужинать. Кузьмич еще не всё выскреб из котла.

Проводив взглядом их уставшие спины, я двинулся обратно в лагерь следом.

На поляне тем временем разворачивалась картина, от которой я невольно хмыкнул. Моя задумка сработала на отлично. Аким с важным видом расхаживал между деревьями, заложив руки за спину. Под его началом суетилась вся лагерная ребятня, включая совсем уж мелких, едва говорить толком научившихся. Малышня с усердным сопением таскала в подолах рубах и тряпичных торбах еловые шишки.

— Та-а-ак, это что такое? — строго, придавая солидности голосу, спросил Аким, заглядывая в холщовый мешочек к чумазой девчушке. — Мелкие не берем, я ж говорил! Только сухие и раскрытые! Давай, неси в кучу.

Девчушка важно кивала и семенила к общей куче, где хозяйничал Петька. Он методично сортировал принесенное: шишки направо, какие-то собранные ягоды и пучки зверобоя — налево.

А прямо посреди этого детского сада возвышался Гром. Он сейчас мирно лежал на брюхе, вывалив язык. Какой-то совсем крошечный пацаненок лет четырех, споткнувшись, плюхнулся прямо на пса, вцепившись ручонками в густую шерсть на загривке, чтобы не упасть. Гром даже ухом не повел. Только шумно выдохнул через нос и скосил янтарный глаз на Акима, словно спрашивая: «Долго мне еще тут нянькой работать?».

Неподалеку, рядом с Петькой пристроилась и немецкая овчарка. Она уже потихоньку обвыклась и детей совсем не боялась — просто тихо сидела рядом, хотя на проходивших мимо взрослых все еще поглядывала с