Партизан. Партизанская зона - Руслан Муха

Мы с Белым молчали. Крыть было нечем. Мы оба понимали: Лебедев прав. Да, пусть страшной, бесчеловечной, но абсолютно железной логикой военного времени.

Лебедев повернулся к дежурному, застывшему у входа в землянку Белого.

— Боец! Поднять взводы. Строиться на прогалине, у кромки болота. Команды отдавать вполголоса, без лишнего шума. Гражданских — баб, детей, стариков — из землянок не выпускать. Кто высунется — гнать обратно. Это не цирк. Выполнять.

Мы с Белым мрачно переглянулись. В тяжелом взгляде командира читалось ровно то же, что сейчас тяжелым грузом лежало на душе: мы еще очень легко отделались. Особист в два счета мог докрутить ситуацию так, что и нас обоих пустили бы в расход за пособничество и укрывательство дезертира.

Как бы мне ни хотелось по-человечески спасти этого сломленного, сейчас я мог только остаться в стороне. Пришлось стиснуть зубы. Здесь не мое сытое, гуманное будущее, здесь — жестокое настоящее, где жалости и вправду больше нет места. У меня свой отряд, я отвечаю за своих девчонок и пацанов. Я нужен им живым и с ясной головой. Рисковать всем и подставлять под удар детей ради сломавшегося, жалкого труса — непозволительная роскошь.

Николай, до которого наконец дошел смысл происходящего, страшно закричал. Это был даже не крик, а поросячий, захлебывающийся визг. Он рухнул на колени, пытаясь обхватить сапоги Лебедева.

— Товарищ!.. Не губите! Я искуплю! Я в бой пойду! Я немцам глотки зубами рвать буду!..

Лебедев брезгливо отдернул сапог и коротко, профессионально ударил Николая носком в лицо. Хрустнул нос, хлынула кровь, визг оборвался.

— Поднять эту мразь, — бросил особист подоспевшим бойцам. — И тащите его к топи.

Через десять минут у края болота, в холодном лунном свете и стелющемся ночном тумане, выстроились две шеренги партизан. Люди стояли хмурые, сонные, ежась от сырости. Никто не проронил ни слова. Все смотрели на Николая.

Его подтащили к самой трясине. Рыдать он перестал, теперь только мычал что-то нечленораздельное, размазывая по лицу кровь и сопли. Ноги его не держали, он безвольно висел на руках двух крепких бойцов.

Мой взгляд скользнул по строю и выхватил в полумраке бледные, напряженные лица Войцеха и Трофима. Им ведь тоже предстояло боевое крещение, та самая «проверка». Парни стояли ни живы ни мертвы. Войцех судорожно сглотнул, мелко дрожа, а Трофим при виде мычащего Николая дернулся, словно от удара, и намертво вцепился побелевшими пальцами в край ватника. Для них этот наглядный урок был пострашнее любых слов.

Лебедев вышел вперед. Он, чеканя каждое слово в звенящей тишине, начал говорить:

— Бойцы! Через час мы выступаем на задание. Идем подрывать железку, пускать под откос вражеские эшелоны и проливать кровь за нашу Родину. А этот человек, — особист указал на Николая, — решил бросить вас. Решил спасти свою шкуру, трусливо удавившись, пока вы будете рисковать жизнями. По законам военного времени, за трусость, паникерство и попытку дезертирства перед лицом врага… — Лебедев выдержал паузу, обведя строй тяжелым взглядом. — Приговор — расстрел. Привести в исполнение.

Бойцы, державшие Николая, отпрыгнули в стороны. Лебедев не стал назначать расстрельную команду. Он просто расстегнул кобуру, достал свой ТТ и передернул затвор. Металлический лязг разнесся над гнилой водой, как удар хлыста.

Николай поднял на него безумные, остекленевшие глаза.

— Мама… — губами, пузырящимися кровью, прошептал он.

Лебедев поднял пистолет и выстрелил ему прямо в лицо.

Тело дернулось, нелепо взмахнуло руками и медленно рухнуло навзничь, прямо в темную жижу.

Эхо выстрела еще металось по лесу, где-то в лагере тревожно гавкнул Гром и заскулила овчарка, тихо заплакал ребенок и резко замолк. А Лебедев уже спокойно убрал пистолет в кобуру. А после повернулся к замершему строю.

— Предателям — собачья смерть. Вопросы есть?

Вопросов не было. Партизаны стояли монолитной серой стеной. Я смотрел на лица мужиков, которым совсем скоро предстояло идти в ад, и понимал, что Лебедев сделал свою работу. Страх перед немецкими пулями только что вытеснился другим, более первобытным страхом — страхом перед безжалостной машиной возмездия.

Белый, стоявший рядом со мной, глухо прокашлялся и скомандовал сорванным голосом:

— Группа… Направо! За оружием — шагом марш! Выступаем! Остальные — отбой!

Я стоял, тяжело опираясь на костыль, и смотрел, как расходится строй. Мое знание психологии, мое понимание изломанной человеческой души из будущего — всё это разбилось в пыль о жестокую, кровавую реальность этого времени. Здесь не лечили. Здесь сразу ампутировали.

Глава 18

Партизанская зона

10 июня 1942 год

Ночной туман бесшумно проглатывал силуэты уходящей на задание группы Белого. Я стоял и смотрел им вслед до тех пор, пока хлюпанье грязи под их сапогами окончательно не растворилось в ночной тишине.

Лагерь не спал. Над партизанской стоянкой висела тяжелая тишина, а воздух между деревьями казался густым и наэлектризованным. Выстрел особиста, оборвавший жизнь Николая, всё ещё висел невидимой пеленой и негласно давил на плечи каждому. Люди молчали. Переваривали смерть того, кто еще вчера сидел с ними у одного костра, чистил винтовку и крутил общую махорку. Каждый понимал: этот выстрел стал суровым назиданием. За малодушие расплата в лесу была короткой и беспощадной. Права на слабость здесь не давали никому, и того, кто отчаялся и решил бросить своих, ждала только пуля.

Я тяжело переставил костыль и побрел вглубь стоянки. Нога привычно гудела, отдавая болью в колено. Своей землянки у меня здесь пока не появилось, поэтому спал под открытым небом, на лапнике, благо лето позволяло. Мелькнула мысль, что надо бы уже обустроиться, соорудить хоть какую-то крышу над головой на случай дождей. Можно было, конечно, временно занять штабной накат ушедшего Белого, но там сейчас наверняка по-хозяйски обосновался Лебедев. Да и не до быта сейчас было. Куда сильнее, чем нога, мучили другие тяжелые мысли: горько было осознавать, что человек не выдержал, сломался и полез в петлю, получив в итоге пулю от своих же за эту слабость.

Хромая мимо санитарной землянки, я заметил слабое движение. У входа, прислонившись к бревенчатому накату, сидела Лиза. На плечо была наброшена чужая великоватая куртка, правая рука плотно прибинтована к груди. В левой, здоровой руке она грела помятую жестяную кружку, от которой поднимался едва заметный парок. Поймав мой взгляд, она чуть заметно кивнула — мол, подходи.

Я доковылял, осторожно опустился на рядом, вытянув ногу.

— Чего не спишь? Плечо болит? — негромко