Партизан. Партизанская зона - Руслан Муха

ноги. Он словно постарел разом на два десятка лет: ссутулился, по-стариковски шаркая ногами и то и дело бросая по сторонам затравленный взгляд. Трясущимися руками он скомкал обрывок веревки, сунул его за пазуху и, низко опустив голову, побрел в сторону лагеря.

Я зашагал следом, опираясь на костыль. Правая рука привычно легла на кобуру, пальцы нащупали рубчатую рукоять пистолета — на всякий случай. Больная нога горела огнем, но на душе было пусто и холодно. Жалости почти не осталось. На войне она обходится слишком дорого.

И все же, где-то глубоко внутри ворочалось тяжелое, тягучее чувство. В моем времени этому давно придумали название — ПТСР. Я, прошедший не одну мясорубку там, в будущем, прекрасно знал, как ломается человеческая психика под прессом постоянного животного ужаса. Как перегорают предохранители в мозгу, превращая нормального мужика в скулящий комок нервов. Но здесь и сейчас я был заложником суровой эпохи. В этом времени не знали терминов «посттравматический синдром» или «боевая психическая травма». Здесь не было психологов. Были только «трус», «паникер» и «дезертир». Высшая мера за такое была быстрой и безоговорочной.

Лагерь жил напряжённой ночной жизнью. До двух часов — времени выхода диверсионной группы к «железке» — оставалось совсем немного. В кромешной тьме, прорезаемой лишь тусклым свечением приглушенных углей, беззвучно сновали тени. Пахло сырым еловым лапником, стылой землей и горьким дымом костров, засыпанных золой. Бойцы, назначенные в группу, зябко кутаясь в ватники, туго перетягивали вещмешки и подгоняли амуницию, чтобы ни одна пряжка не звякнула в лесу. Тихо щелкали затворы. Лица, выхватываемые редкими красноватыми отблесками, были суровыми, с той особой, жесткой отрешенностью, которая наступает перед ночным рейдом. Никто не смотрел на нас, каждый был погружен в свои мысли о предстоящем броске во тьму.

Мы подошли к командирскому блиндажу. Белый сидел на пеньке, при тусклом свете коптилки изучая какую-то схему. Я бросил взгляд в сторону. Метрах в тридцати, у дерева, маячил темный силуэт Лебедева. Особист стоял молча, курил в рукав и цепко наблюдал за сборами диверсионной группы. Слава богу, к нам он пока не лез, но его присутствие негласно чувствовалось спиной.

— Командир, разговор есть. Срочный, — негромко позвал я, подходя ближе.

Белый оторвался от бумаг, мрачно потер покрасневшие от недосыпа глаза. Увидел меня, костыль, а затем перевел взгляд на бледного как мел Николая, который стоял ни жив ни мертв. Лицо командира потяжелело.

— Что с ним? — сухо спросил он, вцепившись в Николая взглядом.

Я шагнул вплотную, понизив голос так, чтобы слышал только Белый:

— Сломался парень. В петлю полез с перепугу. Я его с ветки срезал. Веревка у него за пазухой, след от петли остался на шее.

Белый тяжело вздохнул. Достал кисет. На его лице отразилась такая вселенская усталость, что он разом осунулся и помрачнел.

Николай дернулся, захрипел и вдруг бухнулся на колени прямо в стылую грязь:

— Товарищ командир… братцы… бес попутал… не губите!

— Заткнись! — процедил Белый так, что Коля мгновенно сжался, но остался на коленях. Командир тяжело поднялся, подошел к нему. Рывком вздернул его на ноги и смерил взглядом, полным безмерной усталости и презрения.

На этот шум Лебедев не мог не отреагировать. Его темный силуэт вдалеке напрягся: особист медленно отлепился от ствола дерева и сделал короткий, настороженный шаг в нашу сторону, вглядываясь в полумрак.

— Значит, испугался, Коля? — нехорошо оскалившись, спросил Белый. — Решил, пока ребята сейчас к «железке» пойдут под пули ложиться, ты на том свете отсидишься?

Я перехватил костыль и встал рядом. Снова скосил глаза во тьму, налево — там, во мраке, силуэт Лебедева так и застыл, больше не шелохнувшись.

— Послушай, Белый, — сказал я, глядя командиру в глаза. — Сдадим его сейчас особисту — Лебедев его в расход пустит. А толку с трупа? В рейд тебе его брать тоже нельзя — обосрется при первом выстреле и всю группу подставит.

— И что ты предлагаешь, Степан? — мрачно спросил командир.

— Отдай его мне. В мой отряд. Мне на задание не идти, а пацанов одних оставлять нельзя. Взрослый мужик для грязной работы мне нужен. Пусть дерьмо чистит, окопы роет, воду таскает. Оформим по-простому: забрал по хозяйственной нужде. И тебе обуза с плеч долой перед выходом, и особист не прикопается, раз шума нет. А я за ним присмотрю. Только дернется — сам придушу.

— А как же проверки? Нет, не выйдет, — покачал головой Белый, но по его лицу было видно, что он сомневается и борется с собственной совестью.

Он закурил, пряча огонёк самокрутки в мозолистых ладонях. Затянулся глубоко, выпустил едкий дым. Мужик он был тертый, войну знал не по плакатам. Посмотрел на багровую полосу на шее скулящего Николая, сплюнул под ноги и тихо выругался. В его глазах мелькнуло понимание.

— Забирай, — наконец выдохнул командир вместе с дымом. — А особисту скажем, что у бойца дизентерия открылась. С такой рожей и трясучкой, как у него сейчас, Лебедев поверит, что он дрищет дальше, чем видит. Какая уж тут проверка боем… Только шею ему замотай чем-нибудь от греха подальше, ворот подними.

Затем Белый посмотрел на Колю сверху вниз:

— Жизнь тебе Степан сейчас спас, дурак. Иди и молись, чтоб Лебедев про твои художества не пронюхал. Иначе оба под трибунал пойдете. С глаз моих долой.

Николай судорожно всхлипнул, пытаясь поймать руку Белого, но я грубо дернул его за плечо, вздергивая, и тут же наглухо застегнул ему верхнюю пуговицу, пряча багровый след.

— Пошли. Живо, — скомандовал я.

Мы двинулись было прочь от командирского места, как вдруг по спине пополз неприятный холодок. Силуэт у дерева ожил. Лебедев, всё это время стоявший в тени, шагнул к нам. Гимнастерка застегнута на все пуговицы, портупея чуть поскрипывает. Он подошел неслышным шагом, остановился напротив нас, и его холодный, как у рептилии, взгляд ощупал Николая с ног до головы.

Особист брезгливо, двумя пальцами оттянул ворот рубахи Николая, обнажая содранную веревкой кожу. Легенда про дизентерию рухнула, не успев родиться.

— Самострел — это трусость. А петля перед боем — это еще и дезертирство, — ровным тоном констатировал Лебедев. — Попытка уклониться от выполнения воинского долга. Статья пятьдесят восьмая, пункт один «б». Измена Родине военнослужащим.

— Товарищ майор, — Белый тоже поднялся, нависая над особистом, — боец оступился. Страх с каждым бывает. Нам сегодня каждый человек…

— Вы кого защищаете, товарищ командир? — голос Лебедева не повысился ни на полтона, но в нем лязгнул металл. — Предателя? Паникера? Сегодня он в петлю полез, а завтра в бою немецкую гранату в наш окоп кинет от ужаса? Или вы, —