Золото Шиммельхорна - Реджинальд Бретнор

Принцесса, уже восседавшая на троне, поднялась и пошла ему навстречу. Папа — с лёгкой опаской вспомнив, что на нём лишь короткая юбка из козьей шкуры — увидел, что она тоже была в минойском костюме: её сияющие волосы уложены кольцами на гордой голове, а открытый лиф оставлял грудь вызывающе обнажённой. Когда Мавронидес вышел вперёд, чтобы забрать копьё, принцесса протянула Папе руки. Она подвела его ко второму трону, усадила на него с поцелуем и снова заняла своё место. Мгновенно зазвучала музыка: зазвенели серебряные кимвалы и арфы, запели флейты; затрубили бараньи рога и раковины. Крепкие молодые голоса вознеслись к небесам в ликующем гимне.

Затем принцесса подняла руку, и внезапно всё смолкло.

— Теперь, — торжествующе воскликнула она, — мой народ, я даю вам вашего истинного принца, того, кто будет править здесь со мной — даю вам мою любовь, моего героя, принца Августа Первого, который станет отцом моих сыновей!

Поскольку она говорила по-гречески, Папа Шиммельхорн не понял до конца смысла её слов, пока Мавронидес не прошептал ему перевод на ухо. Он сглотнул. Становиться отцом сыновей — это было то, о чём он решительно не помышлял. Но затем Папа снова взглянул на открытый лиф принцессы и подавил приступ паники. Разумеется, это замечание было просто частью ритуальной чепухи, необходимой в таких случаях, и его не стоило принимать всерьёз.

Толпа ликовала, и Сарпедон Мавронидес со своими помощниками начал направлять людей к помосту и тронам. Здесь были деревенские сановники с жёнами, земледельцы и рыбаки, женщины и дети, дедушки и бабушки; и все они несли дары: корзины сочного винограда, огромные кувшины сладкого вина, вели овец и коз, телят, доставляли лучшие образцы местных ремёсел, затейливые мозаики с изображением принцессы и её принца, сделанные специально для этого случая.

Они торжественно приближались. Мужчины и женщины опускались на колени перед принцессой, преклоняли колени перед принцем, целуя его протянутую руку в знак верности. Молодые девушки заглядывали под его короткую юбку, хихикая и подталкивая друг друга локтями от того, что они там видели или думали, что видели; а юноши стояли прямо и напрягали мускулы, чтобы впечатлить монарших особ своей силой и рвением.

Папа Шиммельхорн держался с истинно царственным достоинством и благосклонностью, бормоча слова похвалы и одаривая всех милостивыми взглядами. Тем временем слуги Мавронидеса принимали подарки, а принцесса, наклонившись, прошептала, что почти все они — кроме портретов и поделок — будут принесены в жертву во время празднеств в ближайшие несколько дней.

Очередь медленно тянулась, пока принц и принцесса исполняли свой королевский долг. В самом конце, к изумлению Папы Шиммельхорна, появился мейстер Каспар Гансфляйш, с крайне покаянным и пришибленным видом. Он упал на колени перед тронами и промокнул свои покрасневшие глаза грязным платком.

— Великий принц, — сказал он, — я должен покаяться и, если позволите, загладить вину. Несколько лет я верой и правдой служил вашей принцессе, но человек слаб и грешен. Когда стало ясно, что с помощью вашей чудесной машины вы совершите то, к чему мы, алхимики, стремились так долго, я был отравлен ревностью. Я оклеветал вас перед её высочеством. Пока мой фамильяр ещё был со мной, я даже вступал в заговор против вас с силами тьмы, не подозревая, что вы сами — величайший алхимик из всех. Теперь я молю лишь о том, чтобы вы и ваша благородная принцесса простили меня и позволили мне смиренно служить вам.

Папа Шиммельхорн быстро отдёрнул правую руку, которую мейстер Гансфляйш изо всех сил пытался поймать и поцеловать, и милостиво похлопал его по голове.

— О’кей, йа прошшаю тебя, мейстер Гасси, — сказал он. — Унд раз ты гофоришь, што у тебя теперь нет этого Тфичхиббета, то если будешь хорошо себя фести унд много работать, мошет, йа попрошу Густава-Адольфа поймать тебе когда-нибудь другую крысу.

Принцесса, не столь великодушная, пробормотала что-то угрожающее про Лабиринт и отослала его резким жестом. Кланяясь и шаркая, он отступил назад, и его тут же сменил старый греческий православный священник, который появился из-за трона, благословил королевскую чету, а затем и толпу. Принцесса снова прошептала на ухо своему супругу:

— Не обращай на него внимания, любовь моя! Он здесь просто для виду, но на самом деле один из нас.

Сарпедон Мавронидес поднял руку. Двор снова наполнили звуки музыки. Чинно и радостно толпа разошлась. Принцесса подождала, пока все уйдут. Затем она встала, и Папа Шиммельхорн последовал её примеру. Мавронидес вручил ему копьё.

— А теперь, — сказала она, — я вернусь в наши покои, где Ниоба подготовит меня ко сну — и к тебе, сердце моё, любовь моя! Ступай в свою башню, сними эти облачения и поспеши ко мне. Сегодня я должна многому тебя научить, тайнам, которыми могу поделиться только с тобой!

— Йа поспешу, — пообещал Папа Шиммельхорн. — Мне не нушно много фремени, чтобы переодеться, но мне ишшо надо покормить моего Густава-Адольфа унд ту маленькую кошечку — они такие милые вместе! — унд фымыть руки после того как йа трогал мейстера Гасси.

Принцесса наморщила свой очаровательный носик.

— Вымой их как следует, — рассмеялась она. — Мы не хотим, чтобы в нашей постели был хотя бы малейший след от него.

Появился Исмаил с гонгом и колотушкой.

— Дорогу! Дорогу! — закричал он.

Они торжественно прошествовали обратно по коридорам, но у дверей башни Папа Шиммельхорн отпустил его. Настолько быстро, насколько мог, он снял доспехи и юбку из козьей шкуры. Затем принял хороший горячий душ и надел свои джинсы. Густав-Адольф всё ещё не желал идти с ним на контакт, но маленькая трёхцветная кошечка мурлыкала и тёрлась об его лодыжки, и оба они приняли предложенного им жареного ягнёнка. Затем Папа Шиммельхорн достал Хамфри из его убежища, оживил его медовым бренди и выдал полный отчёт о событиях вечера.

Хамфри печально покачал головой.

— Не нравится мне это, добрый мейстер Шиммельхорн, — сказал он. — В этих языческих деяниях таится страшная опасность, о которой вы даже не подозреваете, и не только для вашего смертного тела. Ибо, хоть вы теперь и принц, существует угроза и для вашей бессмертной души! О, и не полагайтесь на сладкие обещания Каспара Гансфляйша и на его раскаяние. Смею вас уверить, эта жаба, уродливая и ядовитая, не несёт в своей голове никакого драгоценного камня.