Золото Шиммельхорна - Реджинальд Бретнор

Мейстер Гансфляйш злорадно потёр руки.

— Понимаю, товарищ! — произнёс он. — О, я всё понимаю — и знаю то самое время. Это связано с фазами луны, когда они собираются провести самый важный из своих ужасных языческих фестивалей. И будут моменты, когда в замке никого не останется. В какой-то момент они окажутся на другом конце острова, где большой курган над... над Лабиринтом, со всеми этими руинами. Иногда они совершают туда паломничества и идут туда со своими жертвами. О, у нас будут возможности, товарищ, ещё какие! И когда придёт время, я притворюсь, что очень болен, и буду ждать вас. — Он оскалил зубы, как Твитчгиббет. — О, я едва могу дождаться!

— Вы будете ждать очень терпеливо, — отрезал высокий, — и я бы посоветовал вам не давать никому знать, что вы чего-то ждёте. Постарайтесь вновь втереться в доверие к этому человеку Шиммельхорну и к швейцарской капиталистке. На этом всё. А теперь Хульда покажет вам знаменитые достопримечательности Афин, и вы поднимете побольше шума вокруг своих покупок, чтобы никто не заподозрил неладное.

Мужчины вышли через заднюю дверь, и Хульда снова вывела мейстера Гансфляйша на улицу. Весь оставшийся день она таскала его от одной знаменитой руины к другой, из одного магазина в следующий, а когда настало время ужина, повела в новый ресторан, который был, пожалуй, ещё хуже первого. Наконец они отправились в отель, где алхимик отклонил её товарищеское предложение разделить постель.

На следующее утро, когда он проснулся, её уже не было; он провёл ещё несколько часов, нарочито расхаживая по магазинам, после чего сел на дневной рейс обратно на Крит.

«Ах, ах! — твердил он себе во время полёта. — Как же мне повезло, что я не смог продать душу в самом начале пути! О, я отомщу сполна. Товарищи щедро вознаградят меня. Они осыплют меня медалями и сделают академиком. Я стану всемирно известным! Разумеется, я стану директором собственной лаборатории. Вероятно...»

В аэропорту его ждал сияющий Исмаил. Он сообщил, что мистер Мавронидес прислал его специально, так как принцесса отдала приказ: после ужина все обитатели острова должны явиться во внутренний двор замка, где им будет официально представлен его высочество принц Оугуст, и где им позволят поднести дары и выразить своё почтение.

— Его высочество кто?! — глупо проворчал мейстер Гансфляйш.

Исмаил расплылся в широчайшей улыбке.

— Его высочество эфенди, — ответил он, — великий эфенди Шиммельхорн, который обещал вернуть мне мужскую силу. Идёмте, такси ждёт. Нам нужно спешить!

Церемония, на которой принц Оугуст должен был предстать перед своими восторженными подданными, была тщательно и с любовью подготовлена персоналом замка под присмотром Сарпедона Мавронидеса. Перед главными дверями, на помосте, возвышался трон принцессы; рядом с ним, лишь чуть ниже, стоял другой — не менее пышный и даже более массивный, извлечённый по такому торжественному случаю из кладовой. По обе стороны свисали гобелены и знамёна, а от самих тронов во двор, где предстояло собраться простому народу, тянулся пурпурный ковёр.

Принц и принцесса пировали вдвоём, попивая вино из золотых кубков, которые принц собственноручно изготовил этим же утром. Они целовались и шептали друг другу нежности. Наступила ночь.

— А теперь, мой герой, — сказала фройляйн, — нам пора ненадолго расстаться. Мой народ ожидает, что мы будем одеты в античном стиле, а Исмаил уже ждёт в твоей башне, чтобы помочь тебе одеться. — Она приложила палец к губам возлюбленного, пресекая готовый сорваться вопрос. — Нет, не волнуйся — ты будешь выглядеть великолепно. На тебе будет костюм, принадлежавший ещё моему прапрадеду, и я обещаю, он придётся тебе впору. Ступай! — И с последним поцелуем она спровадила его.

В башне его действительно ждал Исмаил. Там же был и костюм. К своему изумлению, Папа Шиммельхорн увидел, что наряд состоял из: (а) великолепно сработанного, позолоченного бронзового шлема с наносником; (б) такой же бронзовой кирасы и поножей; (в) тяжёлого прямого бронзового меча в серебряных ножнах с перевязью; (г) пары сандалий из козьей шкуры, подбитых серебряными гвоздиками; и (д) любопытной короткой юбки, сшитой, по всей видимости, из того же материала. Всё это, хоть и было явно античным по дизайну, выглядело как изделия эпохи Возрождения.

Он с сомнением оглядел всё это облачение.

— А где нишнее бельё? — потребовал он ответа.

Исмаил поклонился.

— Ваше высочество, — почтительно ответил он, — в минойские времена на древнем Крите не носили нижнего белья. Когда вы будете восседать на троне подле её высочества, ваши подданные должны иметь возможность взглянуть на вас и убедиться, что вы — настоящий мужчина!

Хоть он и поворчал, когда Исмаил вежливо настоял на том, чтобы тот снял даже свои трусы в горошек, но аргумент, что принцесса расстроится, если он не последует местному обычаю, оказался решающим. Вскоре Папа в великолепном облачении уже стоял перед зеркалом и обозревал себя. Он вспомнил греческие амфоры, которые когда-то видел: они были украшены изображениями славных воинов героического прошлого, и вынужден был со всей скромностью признать, что те и в подмётки ему не годились — мнение, с которым Исмаил был явно согласен. Один лишь Густав-Адольф отказался впечатляться.

— Будь я проклят, если это не цирк! — проворчал он своей маленькой трёхцветной кошечке. — Ты когда-нибудь видела что-то подобное?

Затем развернулся своей полосатой спиной и наотрез отказался запрыгивать на плечо Шиммельхорна, как бы тот его ни подзывал.

Исмаил распахнул дверь. Он поднял огромный медный гонг и массивный молот с мягкой обивкой. Затем вручил Папе Шиммельхорну высокое копьё с длинным бронзовым наконечником. Спускаясь по ступеням башни, он нанёс громовой удар в гонг.

— Дорогу! Дорогу! — кричал он. — Дорогу его высочайшему могуществу, королевскому возлюбленному нашей принцессы, супругу нашей обожаемой принцессы! — Он ударил в гонг ещё трижды. — Дорогу! Дорогу!

И Папа Шиммельхорн, войдя во вкус, последовал за ним воинственной поступью, при каждом звоне гонга ударяя бронзовым древком копья о плиты коридора и свирепо взирая на портреты предков на стенах, мимо которых шествовал.

Вскоре, обзаведясь свитой из разинувших рты мальчишек, они вышли во внутренний двор замка, который теперь был заполнен сотнями островитян и освещён множеством факелов. Исмаил воодушевлённо продвигался вперёд, его гонг гремел, а возгласы «Дорогу!» звучали втрое