Злая: Детство - Грегори Магуайр

И эта борода – почти безбородым квадлингам она кажется характерной чертой истинного пророка. Она отросла длинная и пышная, не чета ухоженным усикам инженеров-строителей из Изумрудного Города. То, что борода к тому же слегка дурно пахнет, лишь усиливает впечатление, хотя, когда об этом полунамёком проговаривается Лей, Фрекс грозно хмурится, а затем уходит мыться с мылом и натираться благовониями.

За годы, прошедшие с отъезда из Манникина с женой и старшим ребёнком, Фрекс заметно улучшил своё знание куаати. Он также научился лучше обращаться с паствой. Его речи из обличающих, как прежде, сделались увещевающими, певучими и трогательными. Несмотря на все свои беды, квадлинги Оввельса – народ благодушный. Они охотнее откликаются на одобрение, нежели на упрёки.

И, конечно, свою роль играет Эльфи. Ей не дано постичь, сколько она значит для успеха отца. Однако, несомненно, она – важнейший его инструмент. Её голос – его голос. Однажды утром она пробует спеть гимн, довольно точно переведённый на куаати, – но собрание хмурится и ропщет. Слушателям хочется, чтобы голос Эльфи служил им мистическим проводником в неведомое. Родной, знакомый язык обесценивает чудо. Потому, повинуясь отрывистому приказу Фрекса, она тут же возвращается к обычному озийскому.

43

На четвёртый день отец велит ей зайти к Унгеру и сообщить, что она больше не может работать в лавке тканей. Она нужна на площадке для собраний, руководство женской школы позволило Фрексу и дальше выступать там с проповедями – это придаёт их заведению некоторое преимущество перед конкурентами. Своего рода ореол почёта. Эльфи не в восторге от того, что будет прочно прикована к богослужениям, но что тут поделать? Троппам нужно что-то есть, к тому же рано или поздно придётся платить Лей за аренду: у них уже копится задолженность.

Ближе к вечеру Эльфи идёт в лавку Унгера, карабкается по лестнице в своей нелепой тяжёлой юбке. Мельком оглядывает лагуну – не видно ли Карликовых Медведей, но, с другой стороны, те сами говорили, что редко пробираются в плавучие сады, разве что в полдень. Она расправляет плечи и просовывает голову сквозь полог из нанизанных на нитку пуговиц – от мух.

– Я знаю, ты здесь, иначе бы дверь была закрыта.

Унгер выходит из подсобки.

– Вот уродство, – констатирует он, оглядывая её наряд. – Так, значит, после самовольного отпуска ты наконец приползаешь обратно? Или, вернее сказать, вплываешь в шуршании?

– Отец сказал, что пора разорвать сделку. Мы уже за всё расплатились сполна: отдали три или четыре маминых платья, да ещё прибавить, сколько времени я сюда ходила и сколько всего делала – мерила, кроила, подметала, вырезала крылья…

Унгер кивает.

– Я знал, что это не продлится вечно. А ведь сколькому я мог бы тебя ещё научить… Ладно. Да, эти платья с чужеземным узором… мы нарезали из них уйму праздничных крыльев. Настоящий бум. Разорили конкурентов. Так что спасибо. Согласен: за мои поиски Черепашьего Сердца вы уплатили. Пусть это пойдёт вам на пользу.

– Так где же его клан? Ты нам скажешь?

– Дай договорить. Что до расходов на замену разбитого стекла – время, что ты отработала тут, пожалуй, покрывает эту сумму. Я ещё не свёл все цифры. Даже если… – он поднимает руку, – даже если ты настаиваешь, что у меня нет доказательств вины кого-то из вашей компании. Я не могу доказать это, а вы не можете доказать обратное. Так что мы в расчёте или близко к тому. Считай, что остаток долга – мой подарок. Но, девочка моя, какой же у тебя жалкий вид в этом бесформенном мешке. Повернись. Ужас. Смотри, как валик на поясе топорщится. Ни изящества, ни толку. Совсем тебе не к лицу.

– Оно и не должно быть мне к лицу, – бурчит Эльфи. – Это же одеяние, ну, для этой. Поющей сирены.

Она морщится – но что ещё тут скажешь?

– Снимай. В благодарность за то, как ты помогла мне с клиентами в последние недели, я тебе его перелицую. Ты ведь была настоящей находкой – все хотели поглядеть на тебя поближе, ещё до того, как ты решила сделаться… как это назвать? Трубой Господней? Ходячей иконой? Святой зазывалой?

– Перестань! – возмущается она, разобрав из его намёков достаточно, чтобы обидеться за отца, хотя ей самой скорее всё равно.

– Я сказал, снимай. Я разрежу эту тяжёлую дерюгу на полосы и пришью их к основе из муслина. Юбка станет вдвое, если не втрое легче, да и скроена будет по твоим бёдрам, а не по размеру твоей покойной матушки. Снимай, ну же, давай сюда. Это ненадолго. Если не управлюсь к вечеру, заберёшь завтра.

– Но я же останусь раздетой, это неприлично!

– О, ну дожили! Я думал, у тебя здравого смысла поболе. И тяги к свободе больше, чем у твоего правоверного отца. Ну да ладно, люди ведь и вправду будут языками чесать. Подожди.

Он исчезает и возвращается с простой длинной сорочкой из белёного льна, лёгкого, как марля, но вместе с тем достаточно плотного, чтобы не нарушать приличий.

– Ты такие видела, я их держу для клиентов, которые приходят в спешке чинить церемониальные облачения, не вынимавшиеся с прошлых похорон. Переоденься за ширмой и отдай мне эту броню, что ты зовёшь молитвенным нарядом.

Она делает, как велено: выходит обратно босиком, неловко переставляя зелёные ступни, и отдаёт тяжёлый плиссированный наряд матери в руки Унгеру. Тот принимает его, точно отец – тело сына, павшего в бою. Но когда его взгляд падает на Эльфи, он неожиданно краснеет.

– Ох ты, – только и говорит он. – Белое тебе идёт. Полагаю, узнать это тебе было неоткуда.

Она показывает ему язык:

– Я не желаю быть привлекательной.

– Ты это очень ясно демонстрируешь. И всё же время от времени тебе это удаётся, желаешь ты или нет. Ох, Эльфи, как же нам с тобой быть?

На этом разговор заканчивается. Он уходит в подсобку, и до Эльфи доносятся щелчки ножниц, разрезающих юбку её матери на лоскуты.

– Раз уж ты здесь, будь добра, привяжи оставшиеся крылья к верёвке на веранде, – просит Унгер. – Сезон кончился, но, может, кое-что удастся распродать по бросовой цене. На будущий год нужно будет придумывать новые модели: мода – дама капризная. Что и доказывает это безумие из Манникина. Чем они только думали? Что за чудачка была твоя мать?

Эльфи развешивает с полтора десятка пар крыльев, похожих на птичьи, остаётся ещё десяток. И вдруг она замечает внизу, под лестницей, ведущей в лавку, того мальчишку из Парииси. Тот стоит в вальяжной позе, куря сигарету, с самодовольной ухмылкой на