Изгой - Герман Иванович Романов

не стесняясь стоять перед девушкой в исподнем бельё. И бодро потопал к умывальнику, который сообразил модернизировать. Обычный глиняный горшок с коническим деревянным клапаном внизу – нажал на него ладонью, и полилась водичка в «поганую» кадушку. Местные варианты горшка с «носиком», как у чайника, подвешенного на верёвочке, его порядком раздражали – каждый раз нужно наклонять ёмкость, надавливая на «клюв» и мыть себя одной ладонью.

Умывшись тёплой водичкой и почистив зубы мелом, используя в качестве щётки лыко, Юрий взял протянутый Зульфией вышитый рушник и утёрся. Признаться, отношение к нему холопки, единственной среди вольного люда, его изрядно озадачивало.

Две её племянницы, совсем малые девчонки, перестали быть ясырками, как только были окрещены отцом Михаилом. Кухарка Авдотья, тётка лет сорока, пережившая крымскую неволю и оставшаяся без мужа и детей, взяла девочек под материнскую опеку.

Юрия такой поступок ошеломил – пережившие рабство люди должны были ненавидеть трёх его невольниц. Понятное дело, что они таковыми в его глазах не являлись – просто побоялся, что девчонок прибьют, а вот на боярскую собственность посягать не посмеют. Однако никто их ничем не попрекал, наоборот, относились радушно, даже к Зульфие, которой исполнился пятнадцатый год. Да и сам он к татарке относился как к младшей сестрёнке, иной раз мог побаловать подарком, но порой испытывал смущение – та часто вставала перед ним на колени и всегда подчёркнуто относилась к нему как к господину, стремясь угадать его любое желание.

– Она с детьми уже в церкви, мой господин. Позволь твоей рабыне, помогу тебе одеться!

– Хорошо, – недовольно буркнул Юрий и сунул девчонке рушник. Затем натянул штаны, завязав тесёмки, сунул руки в рукава простого кафтана из зелёного сукна, намотал на ноги портянки и вбил их в сапоги, которые услужливо поставила перед ним стоящая на коленях Зульфия.

– За порядком смотри тут, – буркнул он привычное – раз и навсегда зарёкся благодарить всех жителей острога, тяжело было воспринимать своё начальственное положение и то, что все ему обязаны, и потому каждый из них стремится услужить.

И нахлобучил шапку с меховой оторочкой из норки – этот пушной зверёк здесь часто встречался, как и бобр – вот что значит не испорченная цивилизацией экология.

– Благодать-то какая!

Зима наступила снежная, но относительно тёплая, морозов ещё не было. Юрий оглядел построенную малую крепость, которую назвал Славянском в честь города, что в будущем должен располагаться на этом месте, правда, цепляя самой окраиной. Фортеция была в виде трапеции, вперёд выдвигались две малые башни, а широкое основание в полсотни метров по углам занимала церквушка, выполняющая ещё роль сторожевой башни. И курень для служилых – бревенчатая казарма с бойницами на внешнюю сторону, над которой высилась печная труба.

Везде протянулся бревенчатый тын, да со стороны балки высилась воротная башня. Худо-бедно, но полгектара надёжно огородили, теперь можно было татар встречать, если набег зимний будет – такие случаи часто бывали. Малоприятно – быть застигнутыми врасплох, не имея пусть даже таких крепостных стен.

Да и народа хватало с избытком – почти сотня православных душ решилась проживать на самом краю зловещего «Дикого поля», где встретить смерть или неволю – проще простого.

Отметив взглядом бдительных караульных, Юрий вошёл в бревенчатый храм. Там было гораздо теплее, чем на улице, всё же сейчас здесь столпилось почти всё население городка. Боярина ожидали, освободив проход – и церковная служба тут же началась.

Священник читал службу раскатистым голосом, пахло ладаном от кадила – все истово крестились и молились. Юрий выполнял все требуемые действия, только мыслями своими был настроен совсем на другое, не мог никак оторваться от постоянных мирских забот и трудов.

Населения резко прибавилось, когда в начале ноября прибыли струги к лавре. Иван Сирко своё слово сдержал – на них нагрузили продовольствие и фураж, зерно, железо и сукно, и многое другое – всё, что смогли купить через купцов.

Сумма, потраченная кошевым атаманом, не просто немалая – убийственная для Юрия. Полтысячи рублей, а как возвращать такие деньги – помыслить теперь страшно.

Зато теперь можно было не опасаться голода – все погреба и хранилища в остроге были забиты всяческими припасами под завязку. Под навесами стояли большие стога сена, в сараях блеяла и мычала животина, крякала и кудахтала птица. Так что жизнь, как писали раньше, налаживалась, и можно было надеяться на лучшее.

Прибыло ещё почти сорок бывших невольников, решивших пойти под боярскую руку. Два десятка мужчин, дюжина женщин, несколько детей влились в население острога, вызвав острейший жилищный кризис. Теперь до лета бабам, девкам и детям – а это три дюжины душ – предстояло ютиться в четырёх хатах. Шесть десятков мужчин и парней освоили курень, посередине которого успели возвести большую печь. Над лежанками пришлось в два яруса установить полати на столбах – спальных мест хватило на всех. А летом начнётся широкомасштабное строительство мазанок – после Рождества батюшка обвенчает всех скопом, две дюжины новобрачных.

Обзавёлся Юрий самым настоящим войском – три десятка мужиков и парней, хлебнувших досыта татарского рабства и почувствовавших вражескую кровь в крымском анабазисе казаков. Никто из них уже не хотел заниматься хлебопашеством или ремеслом, жаждали послужить стрельцами под началом боярина. Галицкого посчитали удачливым сотником, которому покровительствовал знаменитый «характерник».

Юрий только обрадовался их желанию – он хотел иметь под рукою пусть небольшое, но собственное войско. И при этом полностью решался демографический вопрос – имевшихся в остроге женщин едва хватило для создания семей с людьми «мирных», так сказать, профессий. Причём «слабый пол» здесь таковым не являлся – какие «ноготочки-реснички» – бабы и девки реально впахивали даже зимой, а что будет летом, когда все они станут беременными, и представить страшно.

Так и стоял, машинально крестился и думал о своём, но тут короткая служба закончилась, и он первым пошёл к кресту. Получив благословление, зашёл в курень – здесь было пусто. Прибрано, никакого безобразия – левая половина предназначена для «тягловых» мужиков. А вот правая, более почётная, отведена для «служивых». Под лежанками стояли короба – в них хранилось нехитрое имущество.

Выйдя из казармы, Юрий продолжил привычный обход, направившись к воротной башне. Поднялся по лестнице наверх, зашёл вовнутрь, отворив тяжёлую дверь. Двое стрельцов «бодрянки» вскочили на ноги, третий смотрел в прорезь прикрытой бойницы – единственный источник света, другие были закрыты глухими ставнями. «Отдыхающие» из трёх караульных дремали на полатях, благо от жаровни шло вверх тепло.

– Десятник пошёл проверять посты, боярин! – поступил доклад, и Юрий мысленно усмехнулся: великое дело – армия!

На суточный