Криминалист 12 - Алим Онербекович Тыналин

Дэвенпорт за его спиной шумно выдохнул.

— А сейчас, — сказал я, укладывая конверты в саквояж, — я хочу посмотреть пленку.

Пост наблюдения помещался в конце галереи, за стеклом, в комнатке восемь на десять футов.

Пульт занимал всю переднюю стену. Двадцать четыре кнопки открывания камерных дверей в два ряда, под каждой номер на гравированной табличке.

Слева рычаг общего замыкания, здоровенная рукоятка с деревянным набалдашником, отполированным ладонями до желтизны. Рычаг стоял внизу.

Справа от пульта, на отдельном столике, стоял телевизионный монитор.

Экран девять дюймов по диагонали, черно-белый, в металлическом корпусе цвета хаки. Рядом на нижней полке видеомагнитофон «Сони» с двумя открытыми катушками, лента в полдюйма шириной.

Аппарат этой фирмы, модель для промышленного применения, из тех, что тогда только пошли на объекты. Возле него картонная коробка с надписью карандашом «отработанные».

За пультом сидел седой человек лет пятидесяти с лишним, с очками на шнурке.

— Начальник смены Бэрроуз, — представил его Прайс.

— Одна камера на весь блок? — спросил я.

— Да, одна, — ответил Бэрроуз. — Ее поставили в декабре, по программе. Прислали из Бюро тюрем два комплекта на всю тюрьму, один сюда, второй на въездные ворота. Стоит она в галерее над входом и направлена вдоль на все двадцать четыре двери.

— Пишет постоянно?

— Постоянно, круглые сутки. Катушки хватает на три часа при малой скорости. Дежурный меняет ее по расписанию, шесть раз за сутки. Отработанные держим четырнадцать дней, потом стираем и пускаем по новой, потому что лента дорогая.

— Запись в ночь на девятое цела?

— Конечно, — сказал Бэрроуз. — Я ее отложил сам, в семь утра, как только услышал о побеге.

Он достал из шкафчика катушку в бумажном чехле. На чехле карандашом было написано: «Бл. Д, 8/5, 24.00–03.00».

— Ставьте, — сказал я.

Бэрроуз заправил ленту, протянул через головку, защелкнул прижим. Аппарат зашумел, экран посветлел серым, потом появилось изображение.

Качество было такое, какого и следовало ждать, серо-белое, мыльное, с плывущей строкой по низу кадра. Галерея видна вся, до дальней стены.

Двери в ряд, ночное освещение, тени от ламп на полу. По правому верхнему углу кадра, на стене над входом, висели круглые часы с секундной стрелкой.

Мы досмотрели до двух ноль-ноль.

Ничего. Пустой коридор, неподвижные двери, пятна света на плитке.

— Вот, — сказал Прайс. — И так три часа подряд. Мы вчера отсмотрели все шесть катушек, от отбоя до подъема. Никто не входит и не выходит.

— А где обходы дежурного?

Бэрроуз перемотал вперед.

— Вот, — сказал он. — Три ноль-две. Реймер идет с фонарем.

По экрану прошла фигура, задержалась у одной двери, потом у другой, дошла до конца галереи и вернулась.

— Значит, аппарат работал, — сказал Прайс. — Живой человек есть в кадре.

— Значит, он работал в три ноль-две, — сказал я. — Отмотайте обратно на два часа.

Он отмотал.

Я придвинул табурет вплотную к монитору, сел и стал смотреть на часы в верхнем углу кадра.

Стрелка на таком изображении читается плохо, она тонкая, а строчная развертка ее рвет. Пришлось смотреть в лупу, приложив ее к самому стеклу, и следить даже не за стрелкой, а за просветом между ней и делениями циферблата.

Первые полторы минуты я ничего не нашел. А затем обнаружил.

Стрелка шла ровно, по одному делению в секунду и вдруг перескочила. Не на одно деление, а сразу примерно на три, дернулась рывком, дальше пошла как ни в чем не бывало.

Одновременно с этим по низу кадра прошла узкая полоса помех, шириной строчки в четыре, изображение на мгновение подпрыгнуло по вертикали.

Я взглянул на часы у себя на руке и стал считать.

Сорок пять секунд.

Стрелка снова дернулась, прошла полоса. Я досчитал в третий раз, в четвертый и в пятый. Каждый раз ровно через сорок пять секунд, без разброса больше чем на полсекунды.

— Бэрроуз, — сказал я, не отрываясь от экрана. — Идите сюда и смотрите на часы в кадре. На секундную стрелку. Я скажу, когда надо обратить внимание.

Он наклонился рядом.

— Сейчас, — сказал я.

Стрелка прыгнула.

Бэрроуз выпрямился и снял очки.

— Она скакнула, — сказал он.

— Через сорок пять секунд это произойдет опять.

Так и произошло. Прайс подошел с другой стороны и молча смотрел четыре цикла подряд.

— Объясните, что это значит, — попросил он наконец.

— Это не запись той ночи, — сказал я. — Это сорок пять секунд пустого коридора, снятые один раз и потом повторяемые по кругу. Вы смотрели три часа и видели один и тот же кусок примерно двести сорок раз.

— Как такое возможно?

— Механически. — Я показал на аппарат. — Возьмите отрезок ленты в сорок пять секунд, склейте концы и получите петлю. Такую петлю гоняют по кругу на отдельном аппарате, она будет крутиться, пока не порвется. В телевизионных студиях так делают заставки.

— И место склейки, — сказал Бэрроуз медленно, — это как раз ваша полоса.

— Именно. Склейка проходит через головку и дает сбой синхронизации. Отсюда и полоса и подскок кадра. А стрелка на часах в этот момент возвращается на начало отрезка, вот вам и скачок.

Прайс сел на край стола.

— Тогда объясните мне другое, — сказал он. — Если это петля, то как в три ноль-две по коридору прошел Реймер? Живой человек, с фонарем.

— Потому что кабель переключали, — сказал я.

Я поднялся и подошел к аппарату.

— Сигнал от камеры идет сюда по коаксиальному кабелю. Разорвите его в любой точке между камерой и этим аппаратом, воткните туда свой источник и на пленку пойдет то изображение, которое даете вы. Закончили работу, переключили обратно и снова пишется настоящий коридор.

— То есть человек с фонарем настоящий.

— Конечно, только он прошел не в два часа. Он был в три ноль-две. К этому времени петлю уже сняли.

— А как узнать, когда ее поставили?

— По той же полосе, — сказал я. — Крутите ленту с самого начала, с двадцати четырех ноль-ноль и ищите первый сбой. Момент, когда картинка дернулась и часы пошли не так и есть время подключения. Точно так же можно найти последний сбой, дальше которого стрелка идет ровно. Это время отключения. Между этими двумя отметками человека