Берлинская Защита - Владимир Пайлодзе

вдвое сложнее — враждебная среда, давление ЦРУ, попытка дисквалификации. Но теперь у нас есть то, чего не было раньше: спутниковая связь, твердотельные процессоры, немецкая точность. Мы не просто выиграли — мы задали новые правила игры. И теперь Запад будет вынужден играть по ним.

Церемония официального государственного награждения в Свердловском зале Кремля, состоявшаяся на следующий день, была подчеркнуто торжественной, лишенной привычной для прошлых лет душной, серой номенклатурной бюрократии и длинных пустых докладов. Просторный зал с тяжелыми хрустальными люстрами и массивными белыми мраморными колоннами был наэлектризован густым запахом дорогого герцеговинского табака, начищенной портупейной кожи и тяжелого французского парфюма.

Сам Иосиф Виссарионович Сталин, выглядевший удивительно бодрым, подтянутым, крепким и заметно посвежевшим после курса интенсивной кардиотерапии, которую по моим подсказкам из будущего провела закрытая группа профессора Мясникова, медленно шел вдоль строя замерших по стойке «смирно» спортсменов. Болезнь отступила, Хозяин Кремля снова был в силе. Его серые, мудрые глаза хищно и проницательно прищуривались, когда он лично прикреплял высшие государственные награды на грудь триумфаторов Кортины.

Когда Коба остановился прямо напротив меня, в зале воцарилась абсолютная, звенящая тишина. Даже дыхание присутствующих, казалось, замерло. Сталин молча, оценивающе посмотрел на мое семнадцатилетнее пацанское лицо, словно пытаясь разглядеть в нем черты того самого взрослого инженера-стратега из двадцать первого века. Затем он плавно перевел взгляд на стоящего чуть позади его спины Лаврентия Павловича Берию. Нарком Спецкомитета удовлетворенно, вкрадчиво улыбнулся, и в чистых стеклах его круглых пенсне на секунду ярким пунктиром отразился золотой блеск орденов. Мы забрали главный, абсолютный куш этой Олимпиады, и Берия прекрасно понимал, какие бронебойные геополитические козыри теперь легли на его рабочий стол перед решающими переговорами с Западом.

— Хорошо поработал, Государственный советник, — негромко, с едва заметным, но веским грузинским акцентом произнес Сталин. Каждое слово весило тонну. Он лично прикрепил к лацкану моего пальто высший орден Ленина. Наградная булавка с тихим, сухим щелчком пробила плотное сукно. Вождь державы крепко, по-мужски похлопал меня по плечу, заставив выпрямиться еще сильнее. — Твои ледовые и инженерные расчеты оказались точнее американских баллистических таблиц Пентагона. Молодец, Владимир. Спасибо от Центрального Комитета.

Следом за мной Сталин сделал шаг к Лизе. Девчонка мгновенно вытянулась в струну, практически боясь дышать перед лицом человека, чье имя на Западе использовали для запугивания обывателей и печатали на первых полосах бульварных газет. Но Коба лишь мягко, по-отцовски улыбнулся в свои седые усы. Спецкомитет Лубянки умел по достоинству ценить преданность и уникальные, выращенные им же кадры.

— А тебе, Елизавета, особая благодарность от советского правительства и Спецкомитета, — Сталин бережно закрепил на её изумрудном платье тяжелый, сверкающий орден Дружбы народов. — Твой тройной аксель в Доломитах заставил господ из Вашингтона очень сильно побледнеть. Красиво летала, девочка. Настоящая имперская грация.

Лиза сделала аккуратный, безупречный балетный книксен, её глаза сияли от абсолютного, гордого и чистого счастья. Она больше не была испуганной, затравленной немецкой беженкой Гунди Буш, косо и с затаенным ужасом смотрящей на советских офицеров в разрушенном Берлине сорок пятого — она стояла в величественном зале Кремля как полноправная, официально признанная героиня великой и непобедимой сверхдержавы.

Через два дня после награждения нас с Лизой вызвали на Ближнюю дачу. Это был не официальный приём — это была личная встреча. Я понимал: Сталин хочет посмотреть на мою невесту. Не как на фигуристку. Не как на немку. А как на женщину, которая будет рядом с его Государственным советником.

Мы приехали вечером. Дача была тихой, почти домашней. Нас провели в небольшой кабинет на втором этаже, где у камина сидел Сталин. Один. Без Берии, без Поскрёбышева, без охраны у двери — только старый грузин в теплом свитере, с трубкой в зубах и тяжёлым взглядом из-под густых бровей.

Лиза побледнела, но держалась достойно. Я сжал её руку под локоть — едва заметно, но так, чтобы она почувствовала поддержку.

Сталин долго смотрел на неё. Молча. Курил трубку. Потом медленно произнес:

— Елизавета. Ты немка. Твой народ воевал с нашим. Миллионы наших людей погибли в их концлагерях. Миллионы их — под нашими танками в сорок пятом. Но ты выбрала нашу державу. Ты катаешься под нашим флагом. Это значит, что ты приняла решение.

Он сделал паузу, вытряхнул пепел в яшмовую пепельницу.

— Я хочу спросить тебя лично: ты готова быть женой Государственного советника? Это не простая жизнь. Это жизнь на виду, под прицелом. Каждое твоё слово будут слушать. Каждый твой шаг будут считать. Ты понимаешь?

Лиза выпрямилась. Её голос прозвучал четко, без дрожи:

— Товарищ Сталин, я поняла всё, когда увидела ваш флаг над Рейхстагом. Я готова.

Сталин кивнул медленно, одобрительно:

— Хорошо. Тогда благословляю. Но помни: если ты предашь Володю — ты предашь державу. А мы предателей не прощаем.

Лиза побледнела, но кивнула. Я сжал её руку крепче. Сталин всё видел, но промолчал.

Потом он посмотрел на меня:

— Володя, выйди на минуту. Поговорим.

Лиза вышла. Мы остались вдвоем. Сталин долго курил, глядя в огонь камина.

— Ты выбрал правильную девочку, — тихо сказал он. — Немка. Умная. С характером. Она будет тебе хорошей женой. И хорошей матерью твоим детям. А дети нам нужны, Володя. Державе нужны наследники.

Я кивнул:

— Понятно, Иосиф Виссарионович.

— И еще одно, — Сталин повернулся ко мне, и его глаза стали холодными, как лед. — Лаврентий — хороший исполнитель. Он делает всё, что я ему говорю. Но он не видит дальше своего носа. Он может построить завод. Он может поймать шпиона. Но он не может построить цивилизацию. А ты — можешь. Поэтому я и держусь. Чтобы передать тебе всё, что мы построили.

Я молчал. Я понимал: это не просто слова. Это завещание.

— Ты понял меня, Володя? — тихо спросил Сталин.

— Понял, Иосиф Виссарионович.

— Хорошо, — он кивнул. — Зови свою невесту. Поешь с нами. У нас сегодня осетрина по-грузински.

Спустя ровно неделю наш правительственный спецборт ВВС МВО, плавно покачивая серебристыми крыльями над серой лентой Шпрее, мягко приземлился на бетонную полосу центрального аэродрома Берлина. И то, что мы увидели на улицах обновленной, воссоединенной столицы Германской ССР, окончательно и беспощадно запечатлело наш триумф на мировой геополитической шахматной доске. «Берлинская