Берлинская Защита - Владимир Пайлодзе

— Слушаюсь, товарищ Сталин, — тихо произнес Берия. — Я отправлю своих людей. Они тихо, спокойно наведут порядок. А с крысой... с крысой разберемся тихо и подальше.

— Хорошо, Лаврентий, — тихо произнес Сталин. — Действуй.

Берия положил трубку и посмотрел на часы. В Кортине-д'Ампеццо сейчас шел хоккейный финал. Он знал: наши парни выиграют. Он знал: Ворон не ошибется. Но он также знал: в Москве идут свои битвы. И эти битвы не менее важны, чем битвы на льду Доломитовых Альп.

Он поднял трубку Спецсвязи и набрал номер.

— Товарищ Власик, — тихо произнес он, когда на том конце провода раздался знакомый голос. — В Ленинграде начались волнения на Кировском заводе. Это не просто недовольство рабочих. Это провокация. Кто-то из номенклатуры пытается дестабилизировать ситуацию. Вам нужно отправить своих людей. Они должны тихо, спокойно навести порядок. Повысить зарплаты, снизить нормы выработки. Показать рабочим, что их недовольство обосновано. А с крысой... с крысой разберетесь тихо и подальше. Никто не должен знать. Никто не должен видеть.

— Слушаюсь, товарищ Берия, — тихо произнес Власик. — Мои люди уже в дороге.

Берия положил трубку и посмотрел на часы. В Кортине-д'Ампеццо сейчас шел хоккейный финал. Он знал: наши парни выиграют. Он знал: Ворон не ошибется. Но он также знал: в Москве идут свои битвы. И эти битвы не менее важны, чем битвы на льду Доломитовых Альп.

Агония на тающем льду и кремниевый мат.

К началу третьего периода Зимний стадион в Кортина-д'Ампеццо напоминал не спортивную арену, а римский Колизей, где на глазах у замершей публики хладнокровно и легитимно добивали бывших хозяев жизни. На огромном световом табло горели страшные, неприличные цифры — 7:1 в пользу Советского Союза. Канадцы были не просто разгромлены, они были морально растоптаны, выпотрошены и публично деклассированы перед объективами десятков телекамер.

Канадская скамейка окончательно превратилась в филиал ада. Бауэр уже не давал указаний — он просто сидел, заложив руки за спину, и внимательно смотрел на лед. Его лицо оставалось каменным, но в глазах читалась та самая холодная решимость профессионала, который понимает: партия проиграна. Он не собирался сдаваться. Но он также понимал: его команда попала в ловушку, из которой нет выхода.

Он смотрел на лед, где под тяжелыми стоваттными прожекторами альпийское покрытие начало стремительно подтаивать, превращаясь в рыхлую, вязкую кашу. Для канадцев это стало смертным приговором. Физически они уставали в три раза быстрее наших парней. Стокилограммовые великаны с каждым шагом все глубже увязали в мокром крошеве, их тяжелые деревянные клюшки казались свинцовыми, а легкие обжигал разреженный холодный горный воздух.

В это же время титановые коньки «М-2» советской сборной продолжали совершать свое технологическое чудо. Датчики давления внутри монолитного металла чутко улавливали изменение плотности тающего льда, а алгоритмы микросхем мгновенно пересчитывали жесткость микрорессор. Коньки Боброва, Сологубова и Гурышева сами компенсировали неровности рыхлого покрытия, сохраняя энергию хоккеистов и позволяя им скользить так же легко, как в первом периоде. Наши парни двигались уже даже не долю секунды быстрее на каждом вираже — а в хоккее, как я слишком хорошо помнил по своему двадцать первому веку, доля секунды решает абсолютно всё.

Куратор ЦРУ Майклсон, сидевший в первом ряду партера, медленно поднялся со своего места. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах читалось то самое понимание, которое я научился распознавать у профессионалов — понимание того, что партия проиграна. Он не стал дожидаться финальной сирены. Шпионский, аналитический мозг этого человека всё понял без слов. Он шел к выходу со стадиона сквозь беснующуюся, кричащую толпу, и в его голове стучала одна-единственная мысль. Дело было вообще не в хоккеистах. И даже не в золотых медалях Олимпиады.

Если эти русские сумели превратить тридцать парней со стальными палками в руках в единый, неуязвимый кибернетический механизм, координируемый из космоса и просчитывающий ходы соперника на шаг вперед, то что прямо сейчас происходит на их засекреченных заводах за Уралом? Какое оружие они прямо сейчас послойно печатают своими лазерными принтерами под пятидесятиметровой толщей дивногорского гранита?

Западный мир вчистую проиграл эту Холодную войну еще в холодном весеннем пятьдесят третьем, когда позволил Сталину и Берии легитимно, строго по международному закону забрать Германию без единого выстрела. Этот заслон державы теперь было не пробить ни фальшивыми долларами, ни американскими авианосцами.

Финальная олимпийская сирена утонула в оглушительном грохоте, топоте тысяч ног и восторженном реве трибун. Избалованная буржуазная публика Кортины, еще три часа назад брезгливо презиравшая «красных медведей», теперь стоя, в едином экстазе неистово аплодировала новой силе планеты. Чешские и польские делегаты в ложе прессы сидели абсолютно молча — их кулуарные разговоры про «случайное везение Советов» были навсегда стерты с лица истории. Турнирная сетка замерла в своем идеальном, выверенном порядке: СССР — золото, Канада — серебро, объединенная Германия — бронза, США — позорное четвертое место.

Развязка. Стальной маршрут.

Поздним вечером, когда огромный Зимний стадион полностью опустел, а прожекторы были погашены, я сидел в звенящей, гулкой тишине нашей раздевалки. На полу валялись обрезки белой защитной ленты, пахло застарелым потом, резкой мазью от ушибов и дорогим коньяком, который Василий Сталин уже вовсю распивал с генералами в соседском закрытом зале для важных гостей.

На деревянной лавке напротив меня расположился усталый, полностью измотанный, но абсолютно, безгранично счастливый Всеволод Бобров. Он бережно, с какой-то благоговейной, чистой детской нежностью крутил в руках свой тяжелый матовый титановый конек, на стакане которого в Сибири было лазером выжжено «М-2. РИСК-СССР».

— Ну что, Сева, — я тихо подошел ближе и крепко, по-мужски положил ладонь ему на широкое, до сих пор мокрое от пота плечо. — Уделали родоначальников хоккея на глазах у их американских хозяев?

— Знаешь, Володя… — Бобров медленно поднял на меня глаза, и в их глубине светилась настоящая, взрослая гордость за свою страну. — Они ведь в конце матча, перед самым награждением, к нам в раздевалку всей командой подходили. Руки нам жали, а сами на наши коньки смотрят, как на марсианскую технику из фантастических романов Герберта Уэллса.