Берлинская Защита - Владимир Пайлодзе

Лиза трепетно, всем телом вздрогнула от теплого прикосновения моей ладони, и её тонкие пальцы инстинктивно, крепко переплелись с моими. Она на мгновение перевела взгляд на темные, величественные вершины гор, тонущие в тумане, и на её губах появилась мягкая, бесконечно нежная улыбка.

— Знаешь, Володя… — её голос прозвучал тихо, почти шепотом, но удивительно чисто и хрустально в этой горной глуши. — Я сегодня летела над льдом под этот судейский свист трибун, а потом, когда мы гуляли по этим тихим улочкам, постоянно вспоминала Дортмунд. Наш самый первый день. Помнишь эти Дни культуры Советского Союза в Германии в пятьдесят третьем? Я ведь тогда шла на каток «Вестфаленхалле» с одной-единственной дурацкой, спесивой мыслью — просто посмотреть на неуклюжих, топорных русских деревенщин, которые зачем-то решили заняться фигурным катанием. Шла откровенно посмеяться над вами, скрывая это за вежливой улыбкой.

Она плавно повернула голову и посмотрела мне прямо в душу — открыто, беззащитно, без малейшей фальши и с какой-то глубокой, совсем взрослой, осознанной преданностью:

— А на катке увидела тебя. И всё во мне сломалось в один миг. Если бы я тогда не встретила тебя, если бы ты не ворвался в мою жизнь со своей железной волей, своими безумными чертежами, технологиями и этим пугающим сибирским порядком… Я ведь никогда в своей жизни не поняла бы, что такое настоящая красота. Раньше для меня фигурное катание было просто изнурительным, механическим трудом, тупым выполнением элементов ради сухих оценок судей. Ты показал мне, Володя, что это геометрия чувств. Математика страсти. И дело ведь далеко не только в спорте... До встречи с тобой я вообще не знала, какими могут быть настоящие, чистые человеческие отношения. Каким сильным, надежным, умным и глубоким может быть мужчина, за спиной которого можно просто… дышать. Спокойно дышать, Володя. Без страха перед будущим. Без оглядки на весь этот безумный, разваливающийся и не навинящий нас мир за пределами нашей державы.

Я молча сжал её руку еще крепче. Внутри меня мой восьмидесятилетний старик-тренер тихо, горько усмехнулся — с той самой самоиронией, которая приходит только к тем, кто прожил слишком долго и видел слишком много.

«Ты посмотри на себя, — говорил он мне из глубин сознания. — Тебе восемьдесят. Ты видел три войны, две революции, развал страны, в которой жил. А сейчас ты сидишь перед девчонкой, которая младше твоей прежней внучки, и предлагаешь ей кольцо. Что ты ей скажешь? Что ты любишь её? А что такое любовь для человека, который прожил целую жизнь?»

Но потом старик замолкал. Потому что он помнил: в той, прежней жизни он никогда не был женат. Не было семьи. Не было детей. Только лед, только спорт, только пустой дом в Харбине. И сейчас, в этой новой жизни, у него появился шанс. Шанс, который он не имел права упустить. Не ради себя — ради неё. Ради того, чтобы кто-то ждал его дома. Кто-то, кто понимает, что такое лёд.

Я глубоко вздохнул, глядя на её взволнованное, прекрасное в полумраке лицо, и заговорил — медленно, тщательно взвешивая каждое слово, словно выстраивая программу олимпийского проката:

— Лиза... я ни в коем случае не настаиваю и никуда не тороплю тебя. Мы еще очень молоды.

Внутренне я сам уродливо, цинично сморщился от этой последней, вынужденной фразы, прекрасно помня свой настоящий, прожитый в будущем суровый век и реальный возраст своей души, но внешне мой голос остался абсолютно ровным, глубоким и спокойным.

— Я очень прошу тебя хорошо всё обдумать и решить самостоятельно, без малейшего давления, готова ли ты дальше идти со мной рядом по этой жизни. Учитывая мой тяжелый, деспотичный тренерский характер, и то, что я вечно, круглосуточно занят на этих секретных кремниевых полигонах, заводах Спецкомитета и чертежах оборонки. Это опасная, сложная и непредсказуемая жизнь, Лиза. За нами всегда будут ходить тени.

Я замолчал и свободной рукой плавно, без лишней суеты достал из глубокого кармана шинели и аккуратно протянул ей небольшую, обтянутую темным бархатом коробочку. Крышка мягко, с сухим щелчком открылась, явив на свет лаконичное, изящное золотое кольцо с чистейшим, ослепительно сверкающим якутским бриллиантом из первых секретных партий нашей сибирской добычи. Игра граней камня мгновенно отразила теплый свет свечи. Всем своим видом, каждым движением и жестким, прямым взглядом я безмолвно показывал ей, чтобы она никуда не спешила, не поддавалась мимолетным эмоциям этого безумного, победного вечера и приняла полностью взвешенное, взрослое решение.

Лиза замерла, ошеломленно, не мигая глядя на драгоценную, играющую гранями искру в колеблющемся пламени свечи. На её длинных ресницах задрожала крошечная, чистая слезинка, а губы беззвучно, мелко шевельнулись, пытаясь справиться с нахлынувшими чувствами. Туман за верандой сгустился еще сильнее, словно отрезая нас от всего остального мира Холодной войны.

Я смотрел на неё и думал: через четыре года — Олимпиада в Скво-Вэлли, в США. Там будет вдвое сложнее — враждебная среда, давление ЦРУ, попытка дисквалификации. Но теперь я буду не один. Теперь рядом будет человек, который понимает лёд так же, как я. Человек, которому можно доверить не только спортсменов, но и себя.

Я чувствовал, как привычная тупая пульсация в висках снова накатывает — плата за бессонные ночи над чертежами, за "выгрузку" информации о четверных прыжках, за Овальный капкан. Но я лишь крепче сжал руку Лизы и улыбнулся. Пусть думают, что я просто счастливый парень. Пусть не знают, какая цена стоит за каждую победу. Это моя ноша, и я понесу её до конца.

Какое именно решение она приняла в ту секунду на туманной альпийской веранде под молчаливым, бдительным присмотром чекистов, навсегда осталось нашей самой главной, строгой и нерушимой тайной той великой Олимпиады одна тысяча девятьсот пятидесят шестого года. Этот секрет мы унесли с собой со льда Кортина-д'Ампеццо, запечатав его глубже, чем любые государственные патенты Спецкомитета на сибирский кремний.

За пределами террасы, в густом, седом тумане, среди заснеженных елей снова отчетливо хрустнула ветка. В ночной тишине этот звук прозвучал резко, как выстрел. Мужчина в кашемировом пальто у самого края веранды едва заметно, профессионально повернул корпус в сторону шума. Его движения были спокойными, отточенными — движения человека, который знает своё дело.

Правая рука оперативника хладнокровно, плавным и отточенным движением опустилась в глубокий карман, где лежал тяжелый, вороненый замаскированный пистолет ТТ