Рассвет русского царства. Книга 15 - Тимофей Грехов

Я слушал и думал про короля Артура. Гюнтер помнил те же книги, что и я. Только читал их иначе.

И последнее. Барон не скрывает, что после Альбрехта займёт императорский трон. Говорит об этом за столом. Говорит, что Альбрехт стар, что оставшийся сын слаб, а у барона от герцогской дочери дитя, и это дитя будет германским императором, а до его возраста императором будет отец. Сотня об этом знает, и сотня за это стоит.

Всё. Больше они не знали. Я видел, что не знали. Ульрих под конец нёс что-то про Влада Цепеша и про то, как венгерский король будет ему мыть сапоги, но это было уже сказано с пеной у рта.

Их сняли и уложили на лавки. Палачи вправили обоим плечи, потому что я велел: мне нужно было, чтобы до казни они дошли ногами.

И мы вышли во двор поруба. Клим пошёл к стене и долго стоял, опершись лбом о камень. Я его не трогал.

— Что с ними будешь делать? — спросил Глав.

— Казнить.

— Как?

— Четвертовать, — ответил я. — На площади, при народе. Показательно и жестоко, Глав. Чтобы каждый, кто когда-нибудь соберётся идти на Русь за нашими секретами… подумал — стоит ли. Чтобы через год в Блютенбурге за круглым столом рассказывали, как в Москве обошлись с двумя из проклятой сотни. Пусть знают.

Глав кивнул. Он, как мне показалось, даже не удивился моей жестокости.

На следующий день я снова приехал в поруб, и занялся уже боярами.

Басенок, Шестун, Лукьянов, дьяк Кривцов, сотник Окул и десятник. Каждого по очереди, только с этими было проще. Все они уже говорили. Каждый раз, когда Ратмир начинал поднимать верёвку, они говорили снова, быстро и много, но нового в этом не было ничего. Те же имена, что уже назвал Окул. Те же письма, что уже нашёл Холмский. Шестун плакал и звал мать. Басенок ругался и тоже плакал, моля о пощаде. Окул молчал, пока его не поднимали. Лукьянов просил передать сыну, чтобы тот не мстил, и это было единственное, что я счёл достойным записать.

Кривцов сказал одно — что нож из моего сундука он вытащил по слову Басенка, и что Басенок обещал ему думный чин.

Ближе к обеду я закончил. Вымыл руки в бадье у выхода, велел Ратмиру накормить всех (до казни они должны стоять на ногах) и направился в Кремль.

Мария приняла меня в кабинете. Она там была одна и, когда я вошёл, отложила перо и просто ждала.

Я рассказал всё. Сначала про Сулейман-бека — мир с Венецией, конец торга, Крым. Потом про рыцарей — про сотню, Блютенбург, круглый стол, императорский трон. Потом про бояр, от которых нового ничего не услышал. И под конец, что завтра на площади четвертуют двух немцев, а послезавтра придёт черёд Басенка, Шестуна, Лукьянова, их воинов и дьяка.

Она слушала, не перебивая. Когда я закончил, она долго молчала.

— Османы… — нахмурившись произнесла она. — Ты понимаешь, что ты мне сейчас сказал, Дима? Ты сказал, что вскоре в Крыму сядет тот, кто взял Царьград. У кого сто тысяч войска и флот, которого мы отродясь не видели. И что мы полезем с ним воевать.

— Понимаю.

Она посмотрела на меня.

— Что делать будем?

— Прежде всего, Маш… не воевать с османами. По крайней мере, не сейчас и не первыми. Между нами и Крымом лежит Большая Орда. С ней надо разобраться раньше, чем флот войдёт в Кафу. Чтобы к тому дню, когда османы сядут на Крым, наши полки стояли уже на Дону и на нижней Волге… Вот тогда и подумаем, готовиться ли к войне с султаном.

— А если он ударит раньше?

— Тогда мы окажемся там, где окажемся. Но он не ударит раньше. Ему сначала нужно закрепиться в Кафе. Потом ему надо будет объяснить генуэзцам, венецианцам и Папе, что это всё он сделал не против них. Это года три, не меньше.

Мария помолчала.

— А помнишь, — задумчиво сказала она, — весной, при кардинале… нам предлагали союз христианских государей против турка. Святую войну, под которую находятся деньги, и мы отказались. Ты отказал, а я согласилась. И теперь мы не можем рассчитывать, что они придут на помощь.

— Поверь мне, — сказал я. — Они и так бы не пришли. Ни Рим, ни Венеция, ни Казимир, ни Ливония. Рим уже двадцать лет собирает крестовый поход против турок, а собрал только деньги, которые Матьяш украл и потратил на чехов. Венеция мирится с султаном, пока мы тут разговариваем. Если бы мы тогда ввязались в их «святую войну», то сейчас воевали бы с османами одни, а Рим слал бы нам благословения. Так что мы ничего не потеряли, Маш. Ничего.

— И что ты думаешь делать?

— Буду использовать Хасана.

Она чуть наклонила голову, ожидая продолжения.

— Пошлю к нему людей. Наверное, Некраса.

— Это кто?

— Подчинённый Глава, — ответили я.

— А, — Мария кивнула. Глава она запомнила. В Москве с повязкой на глазу ходил только он, и не запомнить его было невозможно. — И что твой Некрас?

— Найдёт Хасана. Тот ушёл за Волгу, к Яику, с людьми и с казной Казимира. Надо узнать, сколько у него сабель на самом деле, а не по слухам. Кто к нему пристал после Ахтубы, кто отпал. Что с Муртазой и с Шейх-Ахмедом… они после той сечи потеряли половину своих и было бы хорошо узнать сколько у него сабель сейчас. — я сделал небольшую паузу. — И, если Хасан жив и силён… по зиме я, наверное, отправлюсь в поход. Разобраться с его братьями и посадить его на престол. Как и договаривались.

Мария смотрела на меня, и по лицу её было видно, что она это уже прикидывает во сколько это выльется казне — дорога, полки, хлеб, зима.

— То есть, — сказала она, — вместо того, чтобы всё это за нас делал сам Хасан… ты хочешь сделать за него всю грязную работу?

— А какие у нас варианты?

— Подождать.

— Можем подождать и отложить на год. Но кто знает… — я откинулся на спинку лавки. — Мехмед не дурак. Он послал ко мне бека с предложением делить степь, и