Рассвет русского царства. Книга 15 - Тимофей Грехов

ляжет под его руку, Орда останется одна… Падишах готов помочь тебе в этом деле. Войском, если понадобится. Золотом, если войска не нужны. Степь велика, и её хватит, чтобы поделить между добрыми соседями.

Помощь в захвате Большой Орды от султана.

Я ждал от этого разговора чего угодно… мира с Венецией, торга о цене, разговора про барона. Но чтобы османы сами предложили встать с нами плечом к плечу на Волге?

Только я уже понимал, что означает «поделить между добрыми соседями». Это означает общую межу. Их тумены на одном берегу Дона, наши полки на другом. И между нами ничего, кроме межевого столба.

Такое соседство Руси не было нужно. Ни за какое золото.

— Вижу, новости тебе не понравились, — сказал бек.

— Да, — не стал отнекиваться я.

Он ждал. Я взял кубок, отпил воды и поставил на стол. Надо было сказать так, чтобы он понял… и чтобы ни одного слова нельзя было привезти в Стамбул, как оскорбление.

— Османская держава сильна, Сулейман-бек. Настолько сильна, что я не знаю в этом мире державы сильнее. Я всякий раз радуюсь, когда твой падишах побеждает. Радуюсь издалека… — я чуть повёл рукой в сторону окна. — Между нами лежит степь. Три недели пути, реки, кочевья, солончаки, пустые земли. И мне эта степь нравится. Я люблю её именно такой… широкой. Добрые соседи, как говорят у нас, живут через овраг. Кто живёт через плетень, тот рано или поздно спорит о плетне.

— Ты боишься нас, — верно понял мои слова бек.

— Я боюсь всякого, кто сильнее меня. Стыда в этом нет, только разум. Я сам учу этому своих людей. И падишах, я думаю, тоже не держит при себе советников, которые ничего не боятся — они плохо кончают.

Он усмехнулся.

— Скажи прямо, Дмитрий-бей. Что ты сделаешь, когда флот падишаха войдёт в гавань Кафы?

— Прямо не скажу, — ответил я. — И хитрости тут нет, это решу не я. Я скажу иначе. Русь два века платила Орде. Мы с этим только что покончили. И теперь, глядя на всякого, кто идёт к нашей степи с большим войском, Русь спрашивает одно — не за данью ли он идёт? Тут ничего не поделаешь. Это теперь у нас в крови.

Сулейман-бек слушал внимательно и не перебивал. Когда я закончил, он некоторое время молчал, а потом заговорил, и голос его стал мягче.

— Мудрец сказал: не спеши бояться тени горы, которая ещё за окоёмом. Пока дойдёшь до неё, состаришься, и гора тебе покажется холмом, — он приложил ладонь к груди. — Я служу падишаху, султану Мехмеду, которого после Царьграда зовут Фатихом, Завоевателем, повелителю двух земель и двух морей. Я знаю его мысли настолько, насколько слуге позволено их знать. И я говорю тебе — на нашем веку того, чего ты боишься, не случится. Ни на твоём, ни на моём. Падишах не видит в Руси врага. Он видит соседа. Доброго соседа, у которого есть железо, воск, пенька и мастера, которые льют пушки лучше венецианских. С таким соседом воюют дураки. С таким соседом торгуют, и падишах никогда не спрашивал, какой веры купец и какой веры покупатель. Пусть у купца крест, у покупателя полумесяц, а серебро у обоих одно. Эти слова, можно считать, я привёз тебе от него.

Честно, я хотел бы с ним согласиться. Всё, что он говорил, было правдой. Мехмед действительно не смотрел на веру, когда речь шла о торговле, и действительно помнил про пушки. И если бы речь шла о десяти годах или о двадцати, я бы кивнул и успокоился.

Но я понимал одно. Как только османский флот войдёт в Кафу, русские полки вступят в войну на стороне Крыма. Любовь к Менгли-Гирею тут ни при чём… просто иначе нельзя. И тогда всё, что здесь говорилось про доброе соседство, кончится в один день. А Сулейман-бек, который сидит сейчас за моим столом, ест мой мёд и разглядывает моё стекло, будет по ту сторону.

— Ещё одно, — вдруг сказал бек. — Тридцать стволов и порох, что лежат в Кафе, это последнее, что падишах берёт у вас. Дальше он не станет покупать. Мир с Венецией, и у него довольно своих литейщиков в Стамбуле, которых он привёз из Италии. Я говорю это, чтобы ты не рассчитывал на будущий торг и не обиделся, когда его не случится.

И я выдохнул.

Не заметно, надеюсь. Но выдохнул.

Потому что остерегался одного момента — если бы он не поднял этот вопрос, мне пришлось бы говорить об этом самому. Только представьте в свете сказанного я заявляю: «Больше мы вам оружие не продадим».

Да, это на всех языках мира звучит одинаково. Примерно, как: «Сулейман, теперь мы враги». И он бы всё понял, только дурак бы не понял, коим бек не являлся.

Но благо, он сказал это первым. И теперь между нами не было разрыва, было просто окончание торга, о котором обе стороны заранее знали.

— Понял, — сказал я. — Тогда последняя партия уйдёт по уговору и на этом всё.

Дальше мы говорили о мелочах. О том, как повезут стволы по Волге. О Лёве, которого Сулейман-бек хвалил и сказал, что стамбульские мастера просили его оставить.

Прощались по-доброму, и я вышел проводить его до крыльца.

— Ответ нашего княжества я привезу, когда он будет, — сказал я. — Но придётся подождать, Сулейман-бек. Великая княгиня и Великий князь в трауре. Боярская дума тоже, и созывать её в ближайшее время никто не станет. Сам понимаешь.

— Понимаю, — он приложил руку к груди. — Тогда я подожду письма. Гонец найдёт меня в Кафе. Или на дороге, если я не успею доехать.

Он уже взялся за стремя, и тут я спросил то, что вертелось на языке весь разговор.

— Скажи, бек. Зачем ты рассказал мне про Крым? Про то, что готовится.

Глава 13

Сулейман-бек повернулся ко мне. Улыбка у него была спокойная и чуть усталая.

— Потому что там уже знают, Дмитрий-бей. В Бахчисарае знают… не от меня, у Менгли-Гирея свои уши в Стамбуле. Я всего лишь опередил события. Через месяц ты услышал бы то же самое от любого кафского грека. Войны ещё нет, но обе стороны к ней готовятся. Отчего, думаешь, Менгли-Гирей