Рассвет русского царства. Книга 15 - Тимофей Грехов

серебро прятать. Кто из думных обещал заступиться и не заступился, кому писали в Тверь и в Литву. Бояре в цепях, Глав, любят вспоминать, кто им должен… а мне это и нужно.

— Понял.

— А с порубом ничего сложного нет. Поговоришь с Ратмиром, он сотник кремлёвской стражи, и кто в какую клеть попадает, решает он. И всё в Кремле устроит. Приведёт кого надо, куда надо, и ни одна собака не спросит.

Глав кивнул. Один раз, коротко, и мне этого хватило.

— Спать, — сказал я. — Завтра с утра у меня Сулейман-бек, а к ночи, если Бог даст, поруб.

— Бог даст, — согласился Глав, поднимаясь.

Мы разошлись по своим комнатам.

Тем же вечером я отправил в посольский приказ дружинника с грамоткой. Мол, боярин Строганов кланяется Сулейман-беку и просит пожаловать к нему на подворье завтра поутру для беседы, которую бек столь терпеливо ждал.

Дружинник вернулся через час. Бек будет.

Я лёг, не раздеваясь, и какое-то время лежал, слушая, как по двору ходит караул. В Александрийске в эту пору Олена уже задувала бы свечу, или Анфиса с Анютой просили бы ещё одну сказку…

Я закрыл глаза и не помню, когда уснул.

С утра стряпуха и двое холопов сбились с ног. Я велел накрыть в большой горнице, и накрыть так, чтобы восточный человек понял, что его ждали и о его вере помнили. Никакой свинины. Никакого вина на виду — кувшин стоял в соседней клети на случай, если бек сам заведёт об этом речь, как бывало. Баранина, зажаренная целыми кусками на углях, ещё шипела на блюде. Осетрина отварная, белая, с хреном. Каша из сарацинского пшена, которое Мин добывала для трактиров через астраханских купцов и которое здесь стоило, как перец. Пироги с рыбой, пироги с ягодой. Мёд в сотах. Орехи, изюм, сушёные абрикосы — это из прошлогодних даров самого бека, и я не без умысла поставил их на стол. Пить подали сбитень, квас, брусничную воду и просто холодную с погреба.

И стекло.

Не оловянные чарки и не серебро, а мои кувшины: зеленоватые, с толстым дном, и кубки к ним, пусть кривоватые. Стеклодувы Александрийска ещё учились, но чистота была уже лучше того, что привозила Венеция. Я хотел, чтобы Сулейман-бек это заметил. И чтобы доложил, кому следует.

Он приехал, когда солнце поднялось над крышами. С ним пятеро: двое слуг, толмач, которого он никогда не использовал, и двое воинов, которые остались во дворе с моими. Бек неторопливо спешился, оправил халат, и мы обменялись поклонами у крыльца.

— Мир твоему дому, Дмитрий-бей.

— И тебе мира. Проходи, стол ждёт.

Он вошёл, обвёл глазами горницу, и остановился взглядом на стекле. Подошёл, взял кубок, посмотрел на свет.

— Твоя работа?

— Моих людей.

— Я слышал об этом в Кафе, — сказал он, с осторожностью ставя кубок обратно. — Не поверил. Венецианцы говорили, что московиты варят зелёную грязь. Теперь вижу, что венецианцы просто завидуют.

— Что с них взять, — улыбнулся я. И послу понравилось с каким пренебрежением я произнёс эти слова. — Садись, Сулейман-бек.

Мы сели. Он омыл руки над медным тазом, который подал слуга, произнёс своё благословение над пищей, и мы принялись есть. Первое время говорили о пустом… о дороге, о степи, которая «нынче неспокойна», о ценах на мёд, о том, что в Кафе соль подскочила вдвое. Бек хвалил баранину и спрашивал, как её жарили. Я отвечал. Всё это была прелюдия, и оба мы знали, что она затянется настолько, насколько того требует восточная вежливость.

Он заговорил о деле, когда слуга унёс блюдо с костями и поставил мёд.

— Ты ждёшь от меня вестей, Дмитрий-бей. Я привёз их. Первая… — он отпил воды. — Война с Венецией подходит к концу. Синьория шлёт послов в Стамбул, и падишах готов их слушать. К зиме, если Аллах позволит, будет мир.

Я кивнул. Об этом уже писал Олелькович, но одно дело письмо литовского князя, и совсем иное, когда тебе это говорит человек султана.

А внутри тем временем ёкнуло.

Тридцать стволов венецианцам. Тридцать османам. По шестьсот рублей за ствол, не считая пороха — это была самая славная торговля, какую Русь знала за последние сто лет, и она держалась на одном… на том, что две державы рвали друг другу глотки. Что «Рыси» на стенах Шкодры и на галерах Мочениго станут никому не нужны.

Я терял сбыт. Отличный сбыт, который сам же и выстроил, стравив их между собой. Разделяй и властвуй, как я тогда доказывал Марии. И вот теперь они собрались мириться.

Ивангород и дорога на Новгород ждали серебра.

— Мир, — сказал я, — хорошая весть для всех, кто ходит по морю.

— Хорошая, — согласился бек. — А вторая весть будет хуже. По крайней мере, для тебя.

Он помолчал. Отломил кусок сот, положил на ладонь, посмотрел, как течёт мёд.

— Готовится война между Османской державой и Крымским ханством.

Я ничего не ответил.

— Падишах устал от Кафы. Генуэзцы сидят на его море, как блохи на собаке, и берут пошлину с каждого корабля, что идёт к Тане и обратно. И падишах устал от Менгли-Гирея, который берёт золото из Стамбула, кланяется, а потом делает по-своему. Чёрное море должно стать морем падишаха. Всё. От устья до устья.

(От авторов. В реальной истории всё так и случилось: летом 1475 года флот Гедика Ахмеда-паши взял Кафу, а Менгли-Гирей был увезён в Стамбул и вернулся в Крым только в 1478 году уже вассалом султана. Такое соседство Русь терпела три столетия. И количество войн между Русью и Османской империей было не счесть, а про набеги… это была отдельная напасть, в то время. Итог, Крым стал русским только в 1783 году, при Екатерине II.)

Я сидел и молчал, но внутри подобрался.

Османы в Крыму. Крымский хан сам по себе беда, но беда знакомая, степная, с которой можно договориться, воевать, купить, обмануть. А тут Османская империя, взявшая Царьград и проглотившая Балканы, острова в Средиземном море. Империя с флотом, с янычарами, с пушками и с тем порохом, который она у меня же и покупала. И между этой империей и Москвой оставалась бы только Большая Орда с тремя грызущимися братьями.

А потом бек сказал то, отчего стало хуже.

— Падишах помнит, кто продал ему пушки. Он умеет быть благодарным, Дмитрий-бей. Когда Крым