Рассвет русского царства. Книга 15 - Тимофей Грехов

бы не убийство Тверского, я бы подумал, что Мария всё спланировала заранее. При этом я прекрасно понимал, что, когда она призналась о нас, её единственная цель была спасти меня.

— Скажу, что лучшего никто из нас не придумал, — не стал высказываться против. Женить меня завтра никто не собирается, а как дальше жизнь ляжет, никто не мог предсказать. В общем, я сделал вид, что на всё согласный. — Епитимью приму, какую наложишь, владыко. О венчании… — я посмотрел на Марию. — Обсудим, когда Иван сядет на стол… не раньше.

— Не раньше, — на мой взгляд, как-то легко согласилась Мария.

Больше никто ничего не смог предложить и все текущие вопросы были разобраны. Поэтому на этом мы закончили.

Когда мы поднялись. Варлаам благословил княгиню, Ощера поклонился, я тоже пошёл к дверям… и уже у порога обернулся.

Мария стояла у стола. Она глянула на меня, показала глазами на стену — ту, за которой шёл тайный переход. Потом ткнула пальцем в мою сторону. А потом двумя пальцами изобразила, как человечек идёт.

Стена и я, идущий к ней.

Всё ясно: ночью она ждёт меня у себя. Я просто кивнул, на что она слегка улыбнулась, махнула мне рукой, мол, выметайся.

В переходе Ощера тут же откланялся (дела, грамоты, дьяки) и ушёл в сторону приказов. Мы с Варлаамом остались вдвоём и пошли рядом, не торопясь.

Некоторое время шли молча.

Я же смотрел на него и думал, что почти двенадцать лет назад этот человек приезжал в Курмыш проверять меня на колдовство, когда я спас Глеба Ряполовского от стрелы в шее. Жизнь сделала огромный скачок… ведь сегодня он же предлагал обвенчать меня с Великой княгиней.

— Владыко, — сказал я. — Что с теми пятерыми? С Феогностом и остальными.

Варлаам не сбился с шага.

— Господь, за грехи их тяжкие, прибрал их к себе. Упокой, Господи, души рабов твоих, и прости им, елико согрешиша словом, делом и помышлением.

Он перекрестился, и я сделал то же самое.

Лезть в дела церкви я не собирался, по крайней мере, в этом вопросе. Уговор был, владыка его выполнил, а как именно, меня не касалось. У церкви свои подвалы и свои способы. Пока мы работаем на благо Руси, меня это устраивает. Конечно же это не значило, что я собираюсь оставлять всё также, но пока бороться против церкви и бояр, чтобы собрать власть в руках князя, было чревато.

— Спокойной ночи, владыко.

— Спокойной… — он усмехнулся одними глазами. — Хотя, кому я это говорю, – и пошёл к себе, постукивая посохом.

* * *

Ночью я был у Марии.

Что происходило первые часы описывать не стану. Скажу только, что Великая княгиня за минувшие сутки знатно перенервничала… и всё эти эмоции требовали выхода, так что почти четверть часа мы лежали, восстанавливая дыхание.

Мария повернулась ко мне на бок.

— Тебе лучше завтра, после похорон, уехать к себе на московское подворье.

— Ты думаешь?

— Да, — сказала она. — Я направила к Ивану Улиту.

Я повернул голову.

— Ту, о которой ты говорила? Служанку?

— Хотела через два месяца, а после нашего с ним разговора решила не тянуть. Ему сейчас нужна своя тайна. Глядишь, он к тебе остынет быстрее… но всё одно будет лучше, если ты какое-то время поменьше станешь мелькать у него перед глазами.

— Понял, — согласился я с её доводами. — Завтра после похорон уеду.

— Ты не обиделся?

— Нет.

— Обиделся, — сказала она. — Я же вижу.

А я не обиделся, вообще ни капли. Более того, я считал, что она всё сказала правильно. Пацану тринадцать, у него убили дядю, мать призналась в связи с человеком, которого он считал наставником… а тут этот человек каждое утро на тренировке, каждый вечер за столом. Конечно, Иван будет закипать. Мне и самому лучше отсидеться в стороне, дать ему переварить. Только Марии показалось иное. Она умела читать по моему лицу многое, но тут промахнулась. Спорить и убеждать я не стал.

Её ладонь легла мне на живот. Погладила, и пошла ниже. Я закрыл глаза, а Мария уже перебиралась ко мне в ноги, и волосы её рассыпались по моим бёдрам…

Скажу так. Извинения я принял со всей распростёртой душою.

* * *

Похороны, как было заведено на Руси, проходили утром.

Колокол Успенского собора ударил на рассвете. Один удар… долгая тишина… второй. Так звонят по князьям. К этому звону присоединились колокола Архангельского, потом Благовещенского, а следом за ними, за кремлёвской стеной, отозвались посадские церкви, одна за другой, пока весь город не загудел.

Домовину (гроб) вынесли из дворца на плечах. Дубовая, обитая чёрным бархатом, а сверху покров с вышитым крестом. Несли Холмский, Шуйский, князь Бельский и трое тверских бояр из свиты покойного. Я на ту сторону не пошёл. Подойти к домовине сейчас, значило дать каждому в Кремле лишний повод для косого взгляда, а поводов и без того хватало.

Двор от дворца до Архангельского собора был выстлан народом. Стража стояла редкой цепью, а за ней плотно, плечо к плечу, дворня, посадские, купцы в тёмном, бабы с детьми на руках. Пускали всех, кто пришёл проститься — так велела Мария. Хоронить брата при пустом дворе, будто стыдясь, она не пожелала.

Шли медленно. Впереди дьякон с крестом, за ним певчие, и низкий их распев ложился на редкие удары колокола.

За домовиной шёл Иван.

Один. Позади него, в двух шагах, Воислав, а по бокам, чуть отставая, Ильдар и Ива. За ними Мария и Анна, обе в чёрном, под платами по самые брови. Мария смотрела перед собой, а Анна плакала, и сестра держала её под локоть.

Дальше шли мы. Митрополит с клиром впереди, потом князья и думные бояре. Тверская свита шла отдельной кучкой и лица у них были такие, будто это их всех сейчас понесут отпевать. Они тоже понимали, что на Тверской самостоятельности поставлен крест.

Я шёл среди бояр, не впереди и не сзади. Рядом Лёва, Глав. Ратмир с курмышскими стоял вдоль пути.

Наконец мы остановились. Ощера, Бельский, Холмский и Шуйский, после того как поставили домовину у собора, встали в двух шагах от Ивана.

В Архангельском соборе уже стояла рака (гробница): белокаменная, только что вытесанная, у южной стены, в ряду с прежними князьями. Домовину поставили перед ней на помост. Варлаам служил сам, и