Рассвет русского царства. Книга 15 - Тимофей Грехов

Сказав это, он отвернулся.

— Я любила твоего отца, — сказала Мария, — и до сих пор вспоминаю о нём с большой любовью.

И про себя отметила, что врёт напропалую — тот факт, что он хотел её отправить в монастырь, и как кричал на неё, въелись в её память. При этом она помнила, как начинались их отношения, и в них было много тепла. Но потом… потом любовь угасла.

— Тогда почему ты со Строгановым? — Иван резко обернулся.

— Потому что я полюбила и его.

— Разве так можно? — в голосе мальчика прорезалась совсем детская растерянность. — Любить двоих одновременно?

— Разумеется, нельзя, — ответила Мария. — Будь твой отец жив, я бы в жизнь на Строганова не посмотрела. Да и он на меня не смотрел, можешь мне поверить, уж я-то знаю. Только отца твоего нет, Ваня. Почти шесть лет как нет, а мне надо жить.

Она прошла к столу и села, расправив платье на коленях, и продолжила.

— Жизнь, сынок, устроена сложнее, чем в житиях пишут. В житиях всё гладко. Похоронила мужа, ушла в монастырь, молишься до смерти. А у меня на руках оказалось четверо детей и престол, который качался под нами, как лодка в бурю, и целый город людей, которым наша с тобой смерть была бы в радость. Помнишь ли ты первый день после гибели отца?

Иван не ответил.

— Ты был маленький, — продолжала мать. — А вот я всё очень хорошо помню… каждый час. Твои дядья Углицкий и Волоцкой приехали и заявили права на престол. Вернее, Углицкий хотел стать регентом, а Волоцкой его в этом поддерживал. И знаешь, кто тогда встал рядом? — она подняла глаза на сына. — Строганов. Он же за годы до того меня и выхаживал, когда меня травили мышьяком. Ты этого помнить не можешь. — она сделала паузу. — он тогда сутками от моей постели не отходил, поил меня толчёным углём, кормил с ложки, как младенца. Я ему жизнью обязана… дважды.

Она говорила и следила за лицом сына, подмечая, что на имени отца голос надо бы смягчить, на слове про престол — прибавить твёрдости. Иван слушал, и упрямая складка между его бровями расходилась. Мария говорила вещи, смысл которых отзывался в его сердце.

— А после смерти отца, подумай сам, что нас ждало. Мне была прямая дорога в монастырь, и это в лучшем случае. Белоозеро, келья, и мать свою ты больше не увидел бы никогда. А тебя…

Она помедлила, решая, говорить ли мальчику такое, и решила, что он уже достаточно взрослый.

— Тебя, Ваня, скорее всего тихо удавили бы. Годика через два, от внезапной хвори. Чтобы дядья твои посадили на престол собственных сыновей. Так делалось испокон веку, и с князьями почище нас с тобой такое проделывали. — Она сделала паузу. — Это понимала я, это понимал Дмитрий. Вспомни, как дядья привели войска под Москву. И вспомни, кто их разбил. Кто на Девичьем поле добыл тебе твой престол — не мне, тебе.

Иван молчал. Долго. Потом сел напротив матери… впервые за разговор сел… и сказал совсем другим голосом.

— Знаешь, мне дядя Миша, упокой Господь его душу, вчера задал вопрос.

— Какой?

— А не готовит ли Строганов престол для себя?

— Нет, — сказала Мария, не раздумывая ни мгновения.

— Почему ты так уверена?

— Потому что я наблюдала за ним, — ответила она. — И делаю это внимательно, уж поверь. Сначала как на чужого, потом как на опасного, потом как на своего. Вот тебе случай, Ваня, один вместо ста. Когда под Казанью ему привезли весть, что здесь, в Москве, убили его жену, и убили, якобы, по моему приказу… у него под рукой стояло пятьдесят тысяч войска. Лучшего войска Руси, которое его боготворило. Его тесть к тому часу уже поднимал полки на Москву. Строганову довольно было сказать одно слово… одно… и он вошёл бы в этот город хозяином, и никто бы его не остановил. Воины его любят, за победы и удачу. — Мария немного помолчала. — А Дмитрий остался стоять под Казанью и вернул мне тебя живым. Человек, которому нужен престол, так бы не поступил. Такой случай выпадает раз в жизни, и властолюбец его не упускает.

— Тогда чего он хочет? — спросил Иван. — Все же чего-то хотят.

— Строить, — сказала Мария. — Ему ближе делать то, чего до него не было. Стекло его видел? Воск, водяные колёса, сверлильный станок… дороги. Да и воевать, думается мне, он не любит, Ваня.

— Не любит? — Иван вскинул брови. — Он же лучший воевода Руси.

— Уметь не значит любить, — перебила мать. — Запомни это, пригодится. Он умеет воевать лучше всех, кого я знаю. И после каждой битвы сутками сидит над ранеными, сшивает их, выхаживает. Я считаю, ему ближе лечить, чем убивать. Посчитай сам, что за ним числится. Школы в пяти городах. Лекари, выученные им из монастырских сирот. Дороги, каких Русь до него не видала. На Ивангород на Неве он тоже деньги суживает. Памятник павшим на Суре, где девять тысяч имён резаны по камню, и он два года собственной казны на него не жалел ради того, чтобы каждого простого ратника помянули по имени. Он, Ваня, хочет сделать мир вокруг себя лучше. Для боярина это звучит смешно, я знаю, но дела за него говорят громче.

Она выговорилась, и в комнате снова настала тишина. Иван сидел, глядя на доску с тавлеями, и внутри у него что-то поворачивалось, медленно поворачивалось. Мария поднялась и оправила платье, дошла до двери.

— Мам, — сказал Иван ей в спину.

Она обернулась.

— Я люблю тебя, — произнёс он, старательно глядя в сторону. — Но мне не по душе, что ты и Строганов вместе. Тем более, что бояре…

— Бояре тебя интересовать не должны, — тут же перебила его мать. — Говорить они могут что угодно, покуда держатся в разумных пределах. А решения на Руси принимать вскоре будешь ты один. И ты уже должен был понять, сын, — на них… на большинство из них, положиться нельзя. Этой