Рассвет русского царства. Книга 15 - Тимофей Грехов

— Правду о том, кто кого совратил, — сказала она. — Ты сейчас на него кричала… а зря. Это я его добивалась, Аня.

— Ты-ы?

— Я, — резко обернулась Мария и посмотрела на сестру. — Как девка сенная за молодым дружинником. Стыдно вспомнить… хотя нет, ни капли не стыдно, — Мария усмехнулась. — Я вокруг него кружила, как ястреб над полем. То за столом рядом посажу, то на совет призову, когда и без него бы обошлись, то письмо длиннее нужного напишу. А он… он смотрел сквозь меня, Аня. — Она сделала паузу. — У него жена была, Алёна. И покуда она была жива, я для него оставалась просто Великой княгиней, которую он когда-то выходил… и всё. Ни взгляда лишнего, ни полслова. Я, грешным делом, злилась. Мне же никогда и ни в чём не отказывали, понимаешь? А этот отказывал, даже не замечая, что ему предлагают.

— А потом её убили, — тихо сказала Анна.

— А потом её убили, — повторила Мария, и усмешка сошла с её лица. — И я жила с мыслью, что он не простит.

— А он?

— А он простил. Только близко всё одно не подпускал… долго не подпускал. И тут, на охоте… — Мария всё-таки улыбнулась снова. — Я ночью пошла его искать. Переоделась в служанкино платье, чтоб ни одна душа не узнала. А навстречу от пруда — Олелькович, купаться ходил, и Дмитрий нас увидел… меня в темноте, в чужом платье, и литвина, идущего с другой стороны от того леса. Ты бы видела его лицо, Аня. Он же решил, что я женихаться бегала. Вспыхнул, как сухой стог. А ревнуют, сестрица, только тех, кто дорог… он себя в тот миг и выдал с головой. Ну а я… я такого шанса не упустила.

Анна покачала головой.

— А эта… кузнецова дочка. Полюбовница его. Ты ведь не шутила, она правда в доме живёт?

— Правда.

— И ты терпишь? Ты? Да ты в детстве куклу мне не могла уступить, а тут живого человека…

— Пробовала не терпеть, — спокойно сказала Мария. — Позвала её к себе. Предложила приданое, жениха из дворян, дом… а откажется, и пообещала монастырь на краю земли.

— И что она?

— Выслушала, не заплакала, торговаться не стала. Сказала, что от него ей ничего не надо, — Мария помолчала. — А через час, Аня, в его дворе загорелась конюшня. И эта девка вытащила из огня моего Ваню. А потом вытолкнула из-под копыт самого Дмитрия с сыном моим на руках, а сама не успела… ей конской грудью обе ключицы сломало. Я стояла на крыльце и всё это видела. Вот и посуди, как мне после этого её со свету сживать. Да и Дмитрий… узнай он, что я её тронула, потеряла бы я его навсегда, и поделом.

— И что же ты решила?

— Жить как есть, — Мария пожала плечами. — Плевать мне на Олену, Аня. Я знаю главное. Ради меня он горы свернёт и в одиночку против всей думы встанет… уже вставал. За ним я как за каменной стеной, а такой стены у меня не было никогда — ни при отце, ни при муже. А что у него другая женщина есть… — она повела рукой. — Сестрица, мы обе не отроковицы*. Я знаю, чем мужи тешатся на охотах, на пирах да на войнах, и наши покойные мужья праведниками тоже не были. А уж что творится, когда берут вражеские селения и города… нет, эту тему я с тобой обсуждать не стану вовсе.

(Отроковица — это устаревшее слово, оно означает девочку‑подростка, то есть девушку в переходном возрасте.)

Анна смотрела на сестру так, будто увидела её впервые. Хотела что-то сказать… и не успела.

Со двора долетел звон.

Мария метнулась к окну. Внизу, у конюшен, крутилась схватка. Шуйский и Медведев, спина к спине, отбивались от двоих воинов… кто-то уже кричал, а от ворот бежала стража.

А в следующую секунду распахнулись ставни соседнего окна. Со второго этажа вниз метнулось тело… Дмитрий. Он ударился о землю, смялся в кувырок, перекатился через плечо, вскочил на ноги, будто его подбросило… и понёсся к дерущимся.

Глава 10

Бой закончился быстрее, чем я успел добежать.

Курмышские, стоявшие на страже у крыльца и у конюшен, кинулись на подмогу раньше меня, им было ближе. Двоих чужаков смяли числом, выбили клинки, ткнули мордами в землю и заломили руки. Когда я добрался, всё уже было кончено. Шуйский стоял, тяжело дыша, с саблей в опущенной руке; Лёва рядом ощупывал рассечённый рукав (кожу не задело), а двое воинов лежали скрученные, и вокруг сжималось кольцо моих людей.

— Целы? — спросил я на бегу.

— Целы, — отмахнулся Алексей. — Ты глянь лучше сюда.

Он присел на корточки возле одного из скрученных и повернул его ногу за голенище. Лёва наклонился с другой стороны. Оба разглядывали сапог: по краю, там, где подошва сшита с голенищем, просматривалось тёмное пятно. Кровь, если её много, затекает в швы, и оттуда её сложно вымыть.

— Вот и он, — сказал Алексей.

— Это он убил Тверского? — спросил я, уже понимая, что к чему.

— Да, — Шуйский выпрямился. — Мы шли к коням, а тут люди Данилы Дмитриевича как раз добрались с досмотром до боярской челяди. До той, что при господах в Кремле ночевала. Этим двоим велели сапоги показать. Они и повыхватывали сабли…

Я лишь кивнул и посмотрел сверху вниз на скрученных воинов. Они лежали щеками в утоптанной земле, и в их глазах плескался страх.

— В подклеть их, — распорядился я. — Порознь, и Холмскому доложить.

Чуть позже я узнал, что схваченный воин со следом крови на сапоге, служит боярину Басенку и значился сотником его дружины. Вместе с боярином, он убил Тверского, тогда как, князь Шестун стражу от малой палаты отводил.

А уже к вечеру я знал всю картину целиком.

Сотник заговорил ещё до заката, а десятник и того раньше. Сидели они через стенку, слышали друг друга и оттого выкладывали наперегонки, будто от того, кто расскажет больше, зависело, кого потом помилуют. Толмачи при Холмском только и успевали записывать.

Вспомнился момент, как Маша приезжала ко мне в