Рассвет русского царства. Книга 15 - Тимофей Грехов

Я тогда кивнул, и думать про это забыл, потому что у меня дел было по горло, так ещё и Маша перевела тему на стекольные мастерские. Хотела, чтобы я поделился мастерами.

В общем, забыл я о том разговоре напрочь, и как оказалось зря.

А ведь я за эти годы прошёлся по мозолям всей старой Москвы и бояре, разумеется, копили злость. Новыми землями Русь приросла, а уделы не увеличились. Вместо этого поместья, а не вотчины. Так и ещё там землю давали за службу…

Кремлёвская стража, опять же. Я выгнал с постов боярских сынов-рынд и поставил своих, курмышских, и три сотни хлебных почётных мест ушли из-под знатных семей. Ну и напоследок школы, куда садились рядом посадский сирота и сын дворянина. Каждое из этих дел по отдельности можно было стерпеть. Все вместе они складывались для старых родов в одно слово — конец прежнему порядку, при котором родовитость сама по себе кормила.

И трое сошлись.

Никита Фёдорович Басенок — при старом порядке он был бы воеводой по праву крови. При моём он оказался одним из многих, потому что воевать не умел, и когда шли на Великий Новгород отправил малочисленную и плохо укомплектованную дружину.

Князь Василий Васильевич Шестун, Рюрикович ярославского корня. Вотчины его были богаты, родня обширна, а перед казной он с некоторых пор стоял в том же ряду, что и безродный сын боярский.

Третьим был Фёдор Семёнович Лукьянов, и эта фамилия мне была известна лучше других. У него полтора года назад за слухи про моё колдовство, отобрали часть имущества, после чего он затих. Но обида у таких людей не остывает никогда. Как итог, теперь сидит в порубе.

Был у заговора и свой писец. Истома Кривцов, дьяк посольского приказа и каллиграф от Бога. И он же, как выяснилось на допросе, за день до убийства вытащил из моего походного сундука нож.

И случай подвернулся как нельзя лучший, когда я вернулся с отбитыми мастерами.

То, что Тверской едет в Москву, им было известно. И когда я у конюшен, при десятках глаз, сбил его с ног кулаком… для заговорщиков это было всё равно что сигнальный костёр. Лучшего момента было не дождаться и за десять лет. Убей Тверского в эту ночь, и никто, ни один человек в Кремле не станет искать другого убийцу.

Они и не стали ждать.

Кривцов в тот же вечер сел за письмо, которое отнесли в покои Тверского с поклоном: от боярина Строганова, велено передать тихо. Михаил Борисович прочёл… и пошёл. Один, без своих, как и просили.

Дальше вступил Шестун. Ему досталась стража… мои курмышские дозоры, которые ходят переходами всю ночь и мимо которых мышь не проскочит. Силой их было не убрать, подкупом тем более. И Шестун разыграл спектакль. Старый князь, перебравший на ночь глядя, которому стало худо сердцем, — он осел по стене в переходе, шагах в сорока от малой палаты, захрипел, засучил ногами. Дозорные кинулись к нему… а как не кинуться, князь помирает… подхватили, повели под руки до его клети, кто-то побежал за водой. Переход у малой палаты опустел. Ненадолго, но этого времени хватило.

В палате было темно: две свечи, которые Тверской принёс с собой и поставил на стол. Он ждал меня. Когда спрятавшийся сотник Окул вышел из-за печного выступа у него за спиной и зажал его… Басенок шагнул спереди и ударил ножом под сердце. А потом Окул дорезал горло…

Михаил Борисович не увидел ни одного лица. Он умер в темноте, в чужих руках, так и не узнав, кто и за что.

Дальше Басенок работал уже без спешки. Обмакнул палец мёртвого в его же кровь и вывел на полу два слова, буква за буквой. Потом нож бросили у трона: на виду, но не слишком, чтоб нашли, но не сразу. Окулов кафтан, залитый кровью по рукава, свернули и унесли — он предназначался для второго акта.

А дальше по их задумке всё должно было пойти само. Тело находят. Надпись читают. Вспоминают драку у конюшен. И меня вяжут… а там нож опознают, кафтан «найдут», и к обеду я стою на плахе, и нет больше Строганова.

Одного они не учли. Того, что этой ночью мне будет с кем коротать время.

Когда Мария Борисовна встала между мной и стражей и сказала при полной палате то, что сказала… их план посыпался. И началась импровизация. Крик про блудницу из-за боярских спин… я ведь искал тогда крикуна и не нашёл… это был Лукьянов. Он же качнул толпу на бучу, рассчитывая, что в свалке кто-нибудь дотянется до меня или хотя бы до княгини. Вместо этого мои воины повязали всех орущих скопом.

В то же время Шестун и Бесенок вели переговоры с церковью.

Ну а дальше всё и так ясно. Если честно признаться, план был средним. Но в это время он мог сработать, потому что любовью боярской я не пользовался, и даже зная, что невиновен, большинство хотело видеть меня на эшафоте.

POV

Мария Борисовна вошла в комнату сына, когда за окнами уже стемнело.

Ильдар и Ива сидели у стола, гоняя тавлеи. Вернее, доска стояла между ними для вида, а глядели оба куда угодно, только не на неё. Иван стоял у окна спиной ко всем. Мария сделала лёгкий жест рукой… оба поднялись, поклонились и вышли, притворив дверь.

Они остались вдвоём.

— Давай поговорим, — сказала Мария.

— О чём говорить? — не оборачиваясь, ответил Иван.

— Ваня, — она постаралась произнести имя сына так мягко, как только умела. — Я хотела с тобой объясниться.

Он повернулся. Тринадцать лет, а глаза взрослые, и смотрели эти глаза с вызовом.

— Ты его любишь? — спросил он.

— Да, — ответила Мария и тут же добавила. — Но тебя, Настю, Елену и Тиму я люблю больше всех на свете. Больше него. Больше жизни. Это ты знай твёрдо.

Иван отвёл взгляд. В комнате на некоторое время настала тишина. Мария не торопила. Она ждала, сложив руки, и смотрела на сына: на упрямый разворот плеч, на отцовскую манеру задирать подбородок.

— Скажи, — наконец спросила она, — на что ты обижаешься? Только честно.

— На то, что ты отца забыла, — глухо сказал Иван. — Он в земле лежит, а ты… все эти