Рассвет русского царства. Книга 15 - Тимофей Грехов

— В каком смысле? — Мария повернулась к сестре.

— В том, что ваши отношения стали достоянием всего Кремля. К завтрашнему дню… всей Москвы и близлежащих окрестностей. К зиме, всех дворов от Вильны до Рима, — Анна с негодованием на лице покачала головой. — И я смею предположить, что вскрывшаяся правда подвергает престол Ивана опасности. Или ты этого не понимаешь, Маша?

Великая княгиня понимала. И я понимал… понимал, пожалуй, лучше их обеих, потому что смотрел на это со стороны, глазами человека из другого времени.

На Руси вдове великого князя дорога расписана от гроба мужа до собственного: терем, чёрный плат, богомолья, а чаще всего монастырь — тихая келья, где живая женщина числится живой чисто формально. Такая судьба ждала бы Марию, если бы я не вмешался и не выиграл битву на Девичьем поле.

Бояре поутихли. А когда я взял Великий Новгород, на который легла вина за смерть Ивана Васильевича, боярам пришлось смириться. Мои пушки, показанные в деле на Шелони, а затем на Сурской дуге, заставили их сильно призадуматься.

Но всё это может пропасть втуне…

Вдова Ивана Васильевича, мать Великого князя, кровь тверских князей… и худородный боярин, у которого вся родословная это, по факту, купленная грамота да добрая память митрополита Феодосия. Обвенчай нас хоть сам Варлаам в Успенском соборе, для Рюриковичей я останусь выскочкой, залезшим туда, куда боярину заглядывать не положено. Мезальянс, как сказали бы в мире, где я родился. Здесь такого слова не знали, здесь говорили проще — не по чину. И за это «не по чину» каждый удельный князь, каждый думный род получал законный, освящённый обычаем повод орать о поруганной чести династии. Не потому, что им есть дело до Машиной постели. А потому, что это повод, которым можно бить по престолу.

Займи Иван престол, было бы проще, но до этого дня надо дожить ещё как минимум три, а лучше пять лет.

Всё это пронеслось у меня в голове за пару вдохов. Я уже собрался сказать что-то взвешенное, но Мария меня опередила.

— Когда Иван сядет на престол, — спокойно сказала она, — я переберусь к Дмитрию в Александрийск.

— ЧТО? — вырвалось у меня.

Всякого я от этой ночи ждал, однако решать мою судьбу на годы вперёд, между делом, при сестре, такого точно не ожидал.

— А что, ты против? — Мария наклонила голову набок и посмотрела на меня с искренним любопытством.

А следом за ней и Анна наклонила голову на ту же сторону, словно копируя Марию. Сидели теперь обе и разглядывали меня одинаковыми глазами, и я как-то очень остро ощутил, что они родные сёстры.

— А в качестве кого? — спросила Анна. — Жены, надеюсь?

— Не знаю, — протянула Мария, и в её голосе я с опозданием расслышал знакомую ехидную нотку. — Видишь ли, сестрица, тут всё непросто. У него там полюбовница в доме живёт. Считай, соперница мне.

Анна поперхнулась и медленно повернула голову ко мне. Я почти услышал, как скрипнула её шея.

— Полюбовница? — переспросила она. — В доме?

— Живёт, живёт, — охотно подтвердила Мария. — Ключницей у него ходит. Хозяйство на ней, дети его при ней растут, кафтан ему поутру выбирает тоже она, а по вечерам, надо думать, и спину ему разминает. Дочка кузнеца, между прочим, но красии-ивая… — протяжно произнесла она последнее слово.

— Дмитрий Григорьевич! — Анна поднялась с лавки. — Да как же это… у тебя же дети в доме! Дочери растут! А ты под одной крышей с ними… это же смертный грех, седьмая заповедь, тебе же в церкви каждое воскресенье…

— А по ночным переходам к нему княгини ходят, — вставила Мария скорбно.

— … и ты ещё смеешь… — Анна осеклась, моргнула. — Погоди. Какие княгини?

— Ну как какие. Я, — Мария вздохнула с видом великомученицы. — Выходит, я у него вторая. После кузнецовой дочки. Великая княгиня всея Руси… на вторых ролях, сестрица. Вот до чего я докатилась.

— Господи… — Анна перекрестилась и обрушилась уже на меня всей мощью. — Да что же ты за человек такой! Развёл блуд под своей крышей… боярин думный называется, воевода развратный, — на этом обзывательстве я не сдержал улыбки, что только раззадорило Анну. — Тебе ещё и смешно? На тебя вся Русь смотрит! Чему ты Великого князя учить собрался, ежели у самого дома такое творится⁈

Мария кивала. С каждым Анниным словом кивала всё горестнее, поджимала губы, качала головой… Анна была серьёзна, до дрожи в голосе. Мария подливала масла в огонь и наслаждалась каждой каплей.

И выходило по всему, что блуд на Руси развёл я. Один, своими руками. Совратил невинную княгиню, которая, надо полагать, отбивалась до последнего… ага, как же…

Я слушал, и поначалу внутри всё зудело оправдаться. Рассказать, кто кого несколько лет выкруживал. Кто к кому в шатёр… А потом до меня дошло. Этим двоим сейчас надо именно это. Ночь была страшной: убитый брат, признание при боярах. Горе так и не выплакано до конца, и вот они нашли куда выплеснуть эмоции. На меня. Анна выкрикивала в меня свой страх, Мария заговаривала своё горе ехидством.

Однако становиться подушкой для битья я не собирался.

Поэтому я поднялся. Неторопливо дошёл до двери, взялся за ручку. Обернулся, поймал Машин взгляд и, собрав на лице самую честную обиду, на какую был способен, сказал.

— Перегнула палку. Жду, что расскажешь сестре правду. А потом явишься в соседнюю комнату… извиняться.

Надо было видеть глаза Анны. Она застыла с открытым ртом, переводя взгляд с меня на сестру. При ней с Великой княгиней всея Руси так не разговаривал никто и никогда… ни муж, ни брат, ни митрополит. А тут какой-то боярин диктует условия и назначает время.

А Маша не сказала мне поперёк ни слова. Лукаво улыбнулась и произнесла.

— Через полчаса приду… извиняться.

Я вышел и прикрыл за собой дверь. И уже в переходе позволил себе ухмыльнуться.

POV

Дверь закрылась, и сёстры остались одни.

Анна ещё несколько мгновений смотрела на дубовые доски, за которыми исчез Строганов. Потом медленно опустилась обратно на лавку.

— О чём он говорит? — спросила она. — Какую правду?

Мария подошла к окну. Двор внизу жил своей жизнью, караулы, дворня, у поруба меняли стражу. Она смотрела