Рассвет русского царства. Книга 15 - Тимофей Грехов

У Алексея нутро ухнуло вниз. Вот и всё, подумал он. Приехали. Сейчас придётся вязать человека, с которым они друг другу жизни не раз спасали… и будь ты проклята, такая служба.

А Строганов рассмеялся.

Стоял над кровавой одёжей, найденной в его собственной спальне, и смеялся… с настоящим, злым весельем. Алексей переглянулся с Холмским. По лицу князя читалось то же, что думал и сам Алексей: не тронулся ли воевода умом от всего разом?

— Почему ты радуешься? — осторожно спросил Алексей.

— А ты не понимаешь?

— Нет.

— Убийцы ещё в Кремле, — ответил Дмитрий, после чего продолжил. — До того, как поднялась тревога, в этой спальне были двое — я и Великая княгиня. Всю ночь, безвылазно… уж это она подтвердит. Стало быть, подбросить эту красоту сюда могли только после того, как мы ушли к телу. А к той поре ворота уже стояли на засовах: я велел затворить их первым делом, ещё в малой палате. Понимаешь теперь? Тот, кто нёс сюда этот кафтан, из Кремля выйти не успел. Убийцы здесь, Алексей. Заперты вместе с нами.

Алексей ощутил, как у него по загривку прошёл мороз.

— «А ведь верно», — подумал он.

Холмский же молча шагнул к Строганову, поднял кафтан за плечи и приложил к нему, вытянув руки.

— Тебя подставить решили, тут я твёрдо убеждён, — сказал он.

Алексей не сразу понял, почему князь сказал это с такой уверенностью. Но присмотревшись увидел, что кафтан был Строганову заметно мал. В плечах узок, рукава едва ушли бы за локоть. На этакого быка, как Дмитрий, эта одёжа не налезла бы и с Божьей помощью… а тот, кто её подбрасывал, об этом, видать, не подумал. Подстава была грубая и на скорую руку.

Хотя надо признать, это почти сработало. Алексей в тот момент даже не подумал примерить кафтан на Дмитрия.

Алексей тяжело вздохнул, пообещал себе быть внимательнее, и смотреть на вещи, указывающие на вину Дмитрия, крайне скептично.

По окончании осмотра комнаты, Строганов остался у себя, сказал, что будет ждать княгиню и додумывать, кому снова перешёл дорогу. И стоило им выйти, Алексей оглянулся– по переходу, к дверям воеводы, шли двое: Великая княгиня и княгиня Анна Борисовна. Он поспешно отвёл глаза и подтолкнул замешкавшегося Холмского.

Дальше была работа: долгая и, к сожалению, безрезультатная. По слову княгини ворота приоткрыли дважды. Алексей, понимая масштабы, послал за подмогой и ввёл ещё три десятка своих, Холмский примерно столько же. Перетряхнули поварни, подклети, сенники, конюшни, баню, даже колодезные срубы обшарили баграми. Челядь поднимали с лежанок и выстраивали вдоль стен. У каждого внимательно осматривали руки, рукава, подолы, даже подошвы. Один поварёнок при виде дружинников с перепугу разревелся и сознался, что таскал по ночам мёд из хозяйской кадки.

Холмский, недолго думая распорядился отвесить ему три удара плетью, а сам продолжил сыск.

Но больше окровавленных вещей не нашлось. Ни ножен, которые тоже пропали, ни обуви… ничего.

Потом он и Холмский разделились: Данила Дмитриевич со своими сел трясти стражу — кто на каких воротах стоял, кто мимо кого проходил, кто кого впускал и по чьему слову. А Алексей продолжил ходить по клетям и опрашивать челядь. Спрашивал он одно и то же, по кругу: кого видел, когда видел, куда шёл. Люди отвечали одно и то же — никого, ничего, спал. И самое поганое было в том, что, скорее всего, не врали.

А когда рассвело, со двора донёсся крик.

Алексей вышел на крыльцо и увидел картину, от которой у него сами собой полезли вверх брови. У Успенского собора стояли митрополит Варлаам и Строганов, вокруг курмышские дружинники, а из храма, заломив руки за спины, выводили пятерых долгополых.

Алексей стянул шапку и почесал затылок.

— «Да, уж… ночка удалась!»

* * *

За несколько часов до того, как Шуйский наблюдал за «конвоем».

Ко мне пришли Мария с Анной.

Анну было не узнать. От давешней фурии с ножом не осталось ничего, сидела на лавке, став словно маленькой. Лишившись последнего защитника, она сидела с потухшими глазами, и куталась в платок. Эта ночь была тёплой, но даже так её пробивал озноб, поэтому я велел заварить ей взвар на успокаивающих травах, и она пила его мелкими глотками, держа кружку обеими руками, смотрела в стену.

Чуть позже я рассказала им про кафтан, при этом тут же сказал, что он мне мал и его подбросили, когда мы были в малой тронной палате.

Анна слушала молча. Потом подняла на меня глаза.

— Кафтан этот… правда чужой?

— Хочешь, принесу и примерю. В плечах не сойдётся.

Она слабо усмехнулась, первый раз за ночь. Помолчала. Потом сказала тихо.

— Я тебя ночью зарезать хотела.

— Помню. Рука у тебя, к слову, поставлена неплохо… для княгини, — соврал я, но меня быстро раскусили.

— Не шути, — она сжала кружку. — Я ведь верила… всей душой верила, что это ты. Всё же сходилось, Дмитрий Григорьевич. Драка ваша, надпись эта… — она тяжело вздохнула. — А теперь вот сижу и не знаю, чему верить.

— Мне смерть твоего брата не надобна ни с какого боку…

— Если не ты… то кто? — подняла она взгляд.

Мария цокнула, но я сделал жест головой, чтобы пока не вмешивалась.

— Это правильный вопрос, — сказал я. — И я приложу все усилия, чтобы узнать кто хотел нас стравить.

Мария села рядом с сестрой и взяла её за руку. Просто держала, молча, и было в этом больше, чем во всех словах, которые я мог придумать.

За окнами, на великокняжеском дворе, у Благовещенского собора, часы отбили шесть. И буквально на шестом ударе дверь отворилась, и вошёл митрополит.

По лицу Варлаама я сразу понял, что ночь у владыки выдалась не сильно лучше моей. Он благословил женщин, сел… и рассказал, что произошло у него в соборе.

Мария слушала с каменным лицом.

— И церковь туда же… — выдохнула она.

— Не церковь, дочь моя, — спокойно поправил Варлаам. — Пять честолюбцев, которым в головы посеяли чужие мысли. Церковь… это нынче я. И потому прошу, вели пропустить в Кремль моих людей. Владыку Сарского, симоновского архимандрита со служками. Возьмут этих пятерых тихо, без шума, и уведут туда, где с ними обстоятельно потолкуют. А после я узнаю, кто им головы вскружил.

— Пускать