Рассвет русского царства. Книга 15 - Тимофей Грехов

Я решил, что самое время вставить своё.

— Верфь будет, — сказал я. — Работы уже идут и в невском устье заложены порт и город — Ивангородом наречён, в честь Великого князя. Венецианцы прислали галеру с полным экипажем, полторы сотни человек, на два года, учить наших морскому делу. Князь Пронский уже направил туда людей из Новгорода. Так что приедешь не на пустое место, Лёва. Приедешь к делу.

— Галеру? — Лёва повернулся ко мне всем корпусом. — Венеция отдала галеру? С Арсенала?

— С Арсенала.

Лёва покачала головой, и как бы это не казалось небылицей, он не мог нам не верить.

Лёва поклонился ещё раз и отошёл в сторону, а там его уже ждала Ива. Обняла, что-то зашептала, он засмеялся, отстранил её на вытянутых руках, оглядел… «выросла-то, выросла…»

И я на секунду позволил себе порадоваться этой картинке, после чего повернулся к митрополиту и произнёс всего одно слово.

— Кто?

Варлаам кивнул, он ждал этого вопроса, как только вошёл в комнату.

— Никита Фёдорович Басенок, — сказал он, — и князь Василий Васильевич Шестун.

Помолчал и дополнил.

— Это те, что в церковь приходили. К Феогносту в Чудов наведывались. Он запирался дольше прочих, а ключарь Савватий выложил всё с первого часа, только спрашивать успевай. Однако кто убил Тверского… того они не знают. Ни Феогност, ни остальные. Тут я им верю, Дмитрий Григорьевич. Напуганы они так, что соврать бы не сумели.

— Это уже что-то, — тут же сказал я и посмотрел на Холмского. — Данила Дмитриевич, у тебя есть вести?

— Нет, — ответил он, не отрываясь от своих листов, и тут же добавил. — Басенок и Шестун… оба в порубе. Среди тех, кто ночью бучу в коридоре поднял, где твои воины всех повязали.

Я хмыкнул. Вот ведь как вышло: я той ночью собственными руками упрятал заговорщиков в самое надёжное место Кремля. В поруб, где их никто и не подумал бы искать.

— Так за чем дело стало? На дыбу их, и к вечеру…

— Не спеши, Дмитрий, — Холмский поднял голову и посмотрел не на меня… на Марию Борисовну. — Великая княгиня, ты знаешь, я твой слуга. Но тут скажу, как есть. Басенок, сын Фёдора Басенка, того, что при Василии Васильевиче, деде государя нашего, полки водил и за верность свою очи потерял. Родни у него по служилым дворам пол-Москвы, и дружина за две сотни сабель. А Шестун… князь, ярославского корня, Рюрикович. За ним свои князья-родичи, вотчины богатые, зятья в думных родах. Подвешу я их на дыбу без улик, по одному слову перепуганного ключаря… и к вечеру у Кремля встанет вся служилая Москва. Потому без твоего дозволения, без приказа, я этого сделать не смею.

В палате стало тихо, и в этой тишине раздался голос Ивана.

— Делай что надо, — отчеканил мальчишка от окна. — На то тебе моё великокняжеское дозволение. Но узнай, кто моего дядю убил.

Холмский поклонился. Мария Борисовна кивнула, подтвердив слово сына.

А я постарался представить общую картину и чем нам это может вылиться. Две боярские дружины в Москве… Со слов Холмского выходило почти четыре сотни сабель, плюс родня, которая с утра уже знает, что господа в порубе, и город, гудящий от слухов. Этот крайне дурное сочетание.

— Хорошо бы Алексею Васильевичу, на всякий случай, московские полки поднять, — сказал я.

Иван медленно повернулся ко мне. И я увидел, что парень сердится… а желваки заиграли. Он смотрел на меня, наверное, ударов пять сердца. А потом развернулся к Шуйскому так, будто меня в палате не было вовсе.

— Алексей Васильевич, — произнёс он, — направишься к полкам, поднимешь московские, что на посаде стоят, и наряд из них поставишь у всех городских ворот, чтобы ни одна дружина, ни один обоз без досмотра не прошли. Дворы Басенка и Шестуна обложить, людей их со дворов не выпускать, но и не трогать, покуда сыск идёт. И гонцов на заставы, на все дороги. Ежели кто из их людей побежит из Москвы — того брать.

Слово в слово моя мысль. Только его устами. Шуйский ударил кулаком в грудь.

— Сделаю, Великий князь.

— Князь, — я всё же попробовал ещё раз. — Мои курмышские знают город. Могу дать Алексею Васильевичу полсотни в подмогу, и дворы…

Иван прошёл мимо меня к дверям, словно я пустое место.

— Владыко, — сказал он, и Варлаам наклонил голову. — Данила Дмитриевич, Алексей Васильевич, прошу за мной, в большую тронную палату… думать будем. Воислав, ты при мне. Ильдар, и ты, Ива Григорьевна, тоже иди с нами.

Каждого назвал. Вот только в этом перечне не прозвучало трёх имён. Моего, Марии и Анны Борисовны. Нас в большой тронной палате не ждали, и сказано это было так, что переспрашивать не стал бы и глухой.

Названные потянулись к выходу. Ива, проходя мимо, глянула на меня растерянно… я моргнул ей: иди, всё правильно, будь там и смотри.

Холмский выходил одним из последних, и я придержал его за рукав.

— Данила Дмитриевич, возьми Лёву и Глава. Их головы тебе пригодятся. Глав в таких делах видит то, чего мы не видим, а Лёве лучше при князе примелькаться. Сам понимаешь, что корабельное дело не должно умереть, только из-за того, что я в немилость пал.

— Возьму, — кивнул Холмский. Задержался на пороге, оглянулся на меня, и в глазах его мелькнула то ли усмешка, то ли жалость. — Заварил ты кашу, Дмитрий Григорьевич.

И вышел.

Одно я прекрасно понимал, узнай Иван про нас с Машей в любой другой день — злости в нём было бы вполовину меньше. А так всё свалилось разом… мёртвый дядя, кровавые буквы на полу и материно признание при полной палате бояр. Для тринадцатилетнего парня многовато.

Дверь закрылась, и мы остались втроём.

— Кажется, мальчик вырос, — сказал я.

— Да, — согласилась Маша и, посмотрев на меня, улыбнулась. — И я даже не знаю, радоваться этому или грустить.

— Радуйся, — тут же сказал я. — Не смотря на эмоции, что его охватили, указы он давал правильные. А то, что меня в упор не желает видеть… переживу.

Договорить я не успел.

— А что вы собираетесь делать? — спросила Анна.

Она сидела всё там