Рассвет русского царства. Книга 15 - Тимофей Грехов

руки. Двое самых ретивых полезли на меня, и мне пришлось двинуть по морде обоим. Первому в скулу, второму под глаз. Легли рядком, удобно, будто специально место друг другу выбирали.

Через несколько минут всё было кончено. На полу и вдоль стен лежало чуть больше тридцати человек — помятых, порванных, с разбитыми носами. Мои вязали им руки поясами, снятыми с них же.

Я прошёлся вдоль этого ряда, вглядываясь в лица. Искал того, третьего… но так и не смог понять кем он был.

— Не жестоко ли, Дмитрий Григорьевич? — негромко спросил Варлаам, глядя на это.

— Другого выхода не было, владыко. Ещё немного и они бы толпой пошли. Сперва на меня, потом… — я не договорил, только качнул головой в сторону Марии. — А так посидят ночь в порубе и запомнят. И они, — я показал на лежащих, — должны помнить, кто они и кто Великая княгиня.

Варлаам покачал головой, явно не одобряя. Но против ничего не сказал.

Я отдал приказ, и дружинники повели связанных в поруб длинной понурой вереницей, и зрелище это, чего скрывать, было мне по душе. Потом я повернулся к Марии.

— Пошли гонца за Шуйским и за Холмским.

Мария кивнула. Поймала за рукав пробегавшего служку.

— Гонца буди. Двух. Живо.

До её кабинета мы дошли переходами, втроём, в кольце моих курмышских. Кремль вокруг гудел, но уже иначе: топали караулы, перекликались десятники, где-то стучали засовы. Больше не было панических криков, таких как «измена», «князя убили», и уж тем более никто не кричал, что убийца Я.

В кабинете Мария села за стол и, когда вошли гонцы, тут же начала отдавать указания.

— Первый. К боярину Шуйскому на подворье. Поднять с постели, сказать: Великая княгиня велит немедля быть в Кремле. Второй. К князю Холмскому, то же слово. Перстень покажешь у ворот, — она стянула с пальца кольцо. — Ступай.

Гонцы исчезли и Варлаам поднялся.

— Пойду к Анне Борисовне. Поговорю с ней… — и вышел, притворив дверь.

Мария посидела, глядя перед собой. Потом велела принести вина. Выпила кружку залпом, как воду… и расплакалась.

Над телом брата держалась. Перед орущей толпой держалась. А дала волю чувствам, где чужих глаз нет.

Я сел рядом, обнял её за плечи. Она уткнулась мне в грудь и плакала, тихо рыча от горя. Я же гладил её по голове, старался успокоить.

— Дурак он был, Дима… — через какое-то время сказала она. — Спесивый дурак. Последние наши слова, какие были… я его выгнала… Вот и поговорила с братом напоследок.

— Ты не могла знать.

— Не могла, — согласилась она. — А легче от этого не делается.

Я продолжал гладить её по голове и молчал. Утешать словами я умею плохо, это Варлаам мастер, у него на каждое горе припасён псалом. А я умею только быть рядом да держать.

Про себя же я думал о другом. О том, что убийца, кто бы он ни был, ударил удивительно эффективно. Одним ударом он убил князя крови, поссорил Ивана с матерью, вытащил на свет нашу с Машей тайну и поднял на дыбы всё боярство разом, и, разумеется, подставил меня. Подгадал враг очень хорошо. Не появись у меня этой ночью такого алиби, что крепче каменной стены, сидел бы я сейчас в порубе рядом с немчурой, а к обеду меня бы уже примеряли к плахе.

Мария понемногу успокоилась. А я поднялся к окну и стоял, глядя в темноту двора.

Ворота были затворены, решётки опущены. Караулы удвоены. По стенам через равные промежутки горели факелы, между ними постами ходили дозорные. Также я распорядился, через Воислава, чтобы у тайных ходов, про которые я знал, тоже встали курмышские. Ворота воротами, а мышиные норы в этих стенах имелись, и убегать через них умели не только княгини.

Кремль был заперт. И если убийца не ушёл до набата, он сидел сейчас где-то здесь, в этой каменной коробке, вместе с нами.

POV

Варлаам вышел от Анны Борисовны поздней ночью.

Разговор с княгиней достался ему трудно. Она то принималась плакать, то застывала лицом и глядела в стену, то начинала винить всех разом, себя первую и громче прочих. Он говорил ей положенные в такой час слова и сам слышал, как эти слова упираются в стену. Под конец она всё же затихла и дала себя перекрестить, а большего он и не рассчитывал добиться в первую ночь.

В Успенский собор он шёл распорядиться о теле покойного. Вернее, тело уже унесли давно, но его следовало обмыть, обрядить по княжескому чину, поставить чтецов над псалтырью до самого отпевания, и всякое из этих дел требовало его прямого слова.

Собор был стар. Ставлен ещё при Калите, полтора века назад. И он уже не раз говорил Великой княгине, что храм Божий можно было бы и перестроить. Но, к сожалению, казна была не бездонная. Война, потом дороги, сейчас начинается строительство Ивангорода… это и многое другое приводило к переносу сроков.

Варлаам перекрестился на образа, прошёл к алтарю… и тут из тени придела к нему шагнули.

Пятеро.

Все свои. Все из тех, кто год назад славил его избрание на митрополичий стол, кто целовал ему руку и клялся в сыновней любви. Сторонники его, как принято говорить, партии… да только сторонник и союзник, как Варлаам давно уяснил, это два сильно разных человека. Впереди стоял архимандрит Чудова монастыря Феогност. Чудов тут же, в Кремле, через площадь, и оттого архимандрит его всегда мнил себя при дворе своим человеком. За Феогностом протопоп соборный Никифор, ключарь Савватий, ризничий да соборный дьякон, жавшийся позади всех.

— Владыко, — Феогност поклонился. — Слышал ли, что нынче в палате было? При всём боярстве. Княгиня сама призналась… с кем ночи проводит.

— Слышал, — спокойно ответил Варлаам.

— Блудница на престоле сидит, владыко, — Никифор подался вперёд, и свеча в его руке качнулась. — Регентша над сыном-князем и надо всею землёю! А по Москве уже шепчутся, будто церковь грех этот собою покрывает. Будто ты покрываешь.

— Её надобно отстранить от регентства, — сказал Феогност. — Собором и думою вместе, покуда срам не пополз на всю Русь.

Варлаам дураком не был и сообразил быстро, что резкого ответа давать нельзя. Собор стоял тёмный, час был поздний, а лестницы на владычном дворе круты настолько, что поскользнуться на них можно и с чужой