Рассвет русского царства. Книга 15 - Тимофей Грехов

Иван перевёл взгляд с меня на тело, на буквы, снова на меня.

— ВСЕ ВОН! — топнув ногой, вдруг заорал он. — Все вон отсюда! Живо!

Палата начала пустеть. Бояре потянулись к дверям, оглядываясь, шепчась, унося сплетни. Также я понял, что «все» — это не про меня и не про Машу. Нас двоих Иван оставлял.

Пока палата пустела, я подошёл к креслу у стены, сдёрнул с него тяжёлое суконное покрывало и накрыл им тело Тверского. И надпись заодно, краем. Нечего покойнику лежать напоказ, как и мальчишке глазеть на кровавые буквы с моим именем.

Наконец в малой палате остались трое. Я, Иван и Маша.

— Сын… — начала Маша.

Иван её перебил.

— И давно? — спросил он.

Маша глянула на меня, и я шагнул вперёд. Незачем ей было одной это тянуть, раз уж вскрылось.

— С охоты, — сказал я. — С той, где был князь Олелькович.

В этот миг в палату вошёл митрополит.

Варлаам оглядел опустевшую палату, увидел накрытое сукном тело, перекрестился широко.

— Горе-то какое, — сказал он, и в голосе его была настоящая скорбь. — Господи, помилуй раба твоего. Князь крови, а вон как.

Иван обернулся к нему. И по тому, как митрополит принял на себя взгляд мальчишки, как посмотрел затем на нас с Машей, я понял, что слухи до Варлаама уже дошли. Хотя будем смотреть правде в глаза, Варлаам ещё перед охотой намёками благословлял меня, чтоб Маша не пошла за литовца, чтоб держалась меня.

— Владыко… — Иван задохнулся. — Владыко, ты слышал? Матушка… она с ним… с Дмитрием Григорьевичем…

— Слышал, — спокойно сказал Варлаам. — И тебе, отрок, вот что скажу. Негоже сыну судить мать. И негоже отроку, у которого молоко на губах не обсохло, рядить старших да с них спрос чинить. Мало у тебя ещё годов, чтоб в такие дела встревать.

— Она отца моего память… — Иван осёкся, губы у него дрожали, и слёзы уже катились. — Она батюшку опозорила! Он в могиле лежит, а она…

— А ты про батюшку своего много ль помнишь? — мягко перебил его митрополит. — Восемь годков тебе было, как его не стало. Молодая вдова, четверо детей на руках, и трон под ней, за который вся Русь друг другу глотки рвала. Ты хоть раз подумал, каково ей было? Одной? По ночам? С кем ей было слово молвить, у кого силы взять, когда со всех сторон волки?

Иван больше не проронил ни слова. Слёзы катились у него по щекам, а он их даже не утирал, стоял и слушал, и это молчание было уже добрым знаком.

— Горе, отрок, оно людей друг к дружке жмёт, — продолжал Варлаам негромко. — Мать твоя схоронила мужа, а Дмитрий Григорьевич схоронил жену, Алёну, которую любил, я то доподлинно ведаю, пуще собственной души. Двое, что одним горем биты да одной бедой пришиблены, потянулись один к другому за опорой, потому как больше опереться-то им было и не на кого во всём белом свете. Грешно оно вышло перед Господом, дело понятное, и я того не обеляю. Только грех у них свой, и им за него ответ давать на Страшном суде, а тебе, отроку, того ответа с них не спрашивать.

Слова эти помаленьку доходили до Ивана. Плечи у него опустились, и злость, что давеча его распирала, вытекала из мальчишки вместе со слезами. И Варлаам, приметив эту перемену, повёл разговор дальше.

— Ты вот что вспомни, отрок, — сказал он и повёл рукой в сторону накрытого сукном тела. — Вспомни, кто все эти годы был при тебе неотлучно, кто трон под тобою держал, покуда его со всех сторон норовили из-под тебя выдернуть. Дмитрий Григорьевич и держал. В Казани, когда по всей Москве шептались, будто матушка твоя жену его со свету извела, он и тогда от тебя не отшатнулся, полки на измену не повёл, а взял тебе город да привёл тебя домой живым и невредимым. Он тебя охотиться учил. Саблю в руки вкладывал. На защиту встал, когда родня твоя мятеж устроила. И за это… — показал митрополит на меня, — вот его-то, вернейшего твоего слугу, тебе нынче под нож и подводят.

Маша тем временем подошла к сыну. Обняла за плечи, притянула к себе.

— Иванушка, — со слезами на глазах сказала она, — мы с тобой обо всём поговорим. Обо всём, что ты захочешь спросить, ничего не утаю. Только после, наедине, когда всё уляжется, когда рассветёт. А сейчас иди, отдохни. Ночь на дворе, а на тебе лица нет, ты весь дрожишь. Ступай с Ильдаром, ляг. Мне тут надо разобраться… с этим, — она кивнула на тело брата, и голос у неё дрогнул. — Мне надо, слышишь? Матери твоей. Доверься мне в этом.

Иван постоял ещё. Глянул на меня, и во взгляде этом уже не было той ночной слепой ярости. Потом кивнул матери и пошёл к дверям. У порога обернулся. Хотел что-то сказать, но не сделал этого.

Мы остались втроём. Я, Маша и митрополит. Над накрытым телом князя Тверского.

— Дозволь, Дмитрий Григорьевич, я о теле похлопочу, — сказал Варлаам. — Обмоют, обрядят, как князю подобает. Отпоём честь по чести. Не дело ему тут на полу лежать.

— Погоди, владыко, — сказал я. — Мне сперва нужно время с телом.

— На что тебе время-то?

— Осмотреть надо. Покуда не обмыли и не сдвинули. Мёртвый порой больше расскажет, чем живой. Дай мне четверть часа.

Маша не возразила, и митрополит лишь пожал руками. Мол делай.

Я стянул сукно.

И забыв, что они стоят рядом, принялся за дело. Спокойно, стараясь ничего не пропускать.

Буду честен, я не знал, что искать, но надеялся найти хоть что-то. Мои познания в этом деле ограничивались просмотром кинофильмов.

Первым делом осмотрел руки покойника. Я поднял Михаилу правую кисть, поднёс к факелу, оглядел пальцы. Указательный и средний были в подсохшей крови до второго сустава. Этой рукой писали кровью. Ногти чистые, под ними пусто. Значит, не царапался перед смертью, не хватался за клинок, не отбивался, не цеплялся за убийцу. Взяли его врасплох. Скорее всего из-за спины, в один приём. Он и понять ничего не успел, не то что защититься.

Хотя возможно и другое. Убийца был не один и его скрутили