Рассвет русского царства. Книга 15 - Тимофей Грехов

да остынь, — сказал Варлаам. — А ты, Дмитрий Григорьевич, ступай к себе. И ты, князь, иди в палаты. Негоже Великому князю торчать посреди этого позорища. А вы все… разойдитесь. Нечего тут глазеть.

И разошлись.

Тверского увели служки, он всю дорогу оглядывался и что-то бормотал. Ивана Ильдар с конюшим повели к палатам, и мальчишка тоже оглядывался… то на меня, то в ту сторону, куда уводили дядю. Бояре, потолкавшись и нашептавшись всласть, растеклись кто куда, унося с собой новую сплетню. А я пошёл к себе, растирая занемевший кулак и понимая, что дров наломал знатно.

К вечеру всё это разрослось так, что мы будто по разным углам Кремля попрятались, как коты после драки на заборе. Тверской у себя зализывал рану и, надо думать, копил новую порцию яду. Иван сидел с матерью, и о чём они там говорили я не знал. Я торчал в отведённых мне палатах и ждал, чем всё обернётся.

Обернулось сперва скверно.

Ужин мне принесли в спальню.

Это был знак прямо-таки недвусмысленный… Обыкновенно я ел в горнице, а то и с Машей, ежели дела позволяли и никого чужого рядом не было. А тут, тарелки принесли в спальню, и ешь один, воевода. Стало быть, Мария Борисовна нынче со мной разговаривать не расположена. Оно и понятно. Свалить её брата в пыль на глазах у половины московского боярства — такое даже мне с рук просто так не сходит.

Я поел без всякого удовольствия и завалился спать, решив, что утро вечера мудренее и что назавтра, глядишь, всё уляжется.

Улеглось, но не всё, вернее не все.

Ночью пришла Мария.

Я услышал знакомый скрип потайной дверцы за поставцом, приподнялся на локте. Маша скользнула в темноте к постели, села на край.

— Рассказывай, — строго сказала она. — Что там у конюшен было. Мне уже с десяток разных небылиц напели, одна другой краше. Хочу от тебя правду.

И я рассказал. Всё как было, себя не выгораживая.

Маша слушала внимательно, не перебивая, и по тому, как она молчала, я не мог разобрать, гневается она или уже перегорела. Дослушала до конца. Помолчала ещё. Потом заговорила.

— Ты пойми, Дима, — произнесла она. — Михаил мне брат. Родной брат, кровь моя. Дурак, спесивец, я его насквозь вижу, и злюсь на него порой так, что своими руками удавила бы. А всё одно… брат. И когда ты его при боярах в пыль сажаешь, ты не Мишку-спесивца сажаешь. Ты род мой позоришь. Тверской дом. А через него и меня.

— Он сам первый…

— Знаю, что сам, — без злобы, перебила она. — Знаю. В прежние времена, при покойном муже моём, при Иване Васильевиче, вздумай кто поднять руку на братьев его, на князей крови, тому бы головы не сносить. В тот же день. Без суда, без разбора. Как бы ни был он воеводе люб и сколько бы заслуг за ним ни числилось. Кровь княжескую руками не трогали. Понимаешь ты это?

Я понимал.

— Понимаю, — сказал я. — Времена, стало быть, теперь помягче.

— Времена помягче потому, что я на троне, а не он, — сказала Маша. — И потому, что ты мне… — она не договорила, только положила ладонь мне на грудь, поверх сердца. — Но ты границу-то чувствуй. Одно дело, купца боярского на место поставить. И уже совсем другое, брата регентши оземь при всём народе уронить. Разница есть, и разница немалая.

Мы ещё полежали в темноте, молча. Злость её, кажется, вышла окончательно, осталась одна тревога.

Я потянулся к ней поцеловать, и она ответила. Не знаю сколько прошло времени, мы уже лежали голыми в постели и придавались любви, когда с улицы раздался звон колокола.

Потом ещё и ещё, словно взахлёб. И следом, с улицы, сквозь оконце, донеслись крики. Много голосов разом, наслаиваясь друг на друга. И в этой мешанине я разобрал одно слово, от которого сел на постели.

— Измена!

Маша тоже вскинулась, вцепилась мне в руку.

Крики множились, накатывали волнами. Где-то гремели двери, топотали ноги, ржали кони, звенело железо. Я уже спускал ноги на холодный пол, шаря в темноте сапоги, когда сквозь весь этот гвалт до нас долетели новые слова.

И от них у меня сердце едва не оборвалось. И судя по тому, как Маша впилась ногтями мне в запястье, не у меня одного.

Кто-то кричал — УБИЛИ КНЯЗЯ.

Причём просто князя. Мозг человека работает так, что вначале думает о самом худшем.

В этот момент дверь в мою спальню распахнулась без стука. И влетел Ратмир с саблей наголо. Влетел точно в тот миг, когда Маша поднималась с моей постели. Она успела рвануть на себя покрывало, прикрыться… почти успела… но Ратмир и сам уже понял, куда влетел, и отвернулся так резко, будто ему в глаза плеснули кипятком.

— Прости, боярин, — выдавил он, глядя в стену. — Прости, Великая княгиня.

— Что стряслось? — я уже был на ногах, натягивал порты. — Кого убили? Говори толком!

Ратмир сглотнул. И, не оборачиваясь, сказал то, от чего у меня разом отлегло и похолодело в один и тот же миг.

— Князя Тверского нашли УБИТЫМ.

Глава 6

Эта новость привела меня в шок, и я ещё мягко выразился.

И, наверное, грех так думать, но не думать не выходило… где-то под сердцем у меня потеплело, спало напряжение, ведь я уж было решил, что убили Ивана.

Радоваться чужой смерти нельзя. Я это знал не хуже любого попа. Но поделать с собой ничего не мог.

А следом за облегчением пришло и понимание. Князь, которого я нынче при всём народе ударил, и это видел почти весь Кремль… даже дурак сложит эти два конца в одну верёвку, а на моей шее эта верёвка затянется быстрее, чем у всякого другого. Я ещё и порток толком не натянул, а уже понимал, что эта провокация направлена против меня.

— Как это вышло? — спросил я, зашнуровывая ворот.

— Не ведаю, боярин, — Ратмир так и стоял вполоборота, глядя в стену, чтоб не смотреть на кровать. — Как узнал, так сразу к тебе кинулся. Больше и не знаю ничего. Кричат, что нашли, что зарезан. А где, да как, да кто… того не сказали.

Дверь в спальню открылась снова.

И я, и