Рассвет русского царства. Книга 15 - Тимофей Грехов

через двор и краем уха ловил, что кричат. И крики эти мне не нравились. «Строганов», — долетало то с одной стороны, то с другой. Не «убийца неведомый», не «тати ночные». К утру вся Москва будет знать одно — воевода днём бил князя, а ночью дорезал.

Я это понимал на ходу, шагая мимо факелов и разинутых ртов. И в глазах людей, что попадались мне навстречу, читалось одно — меня уже судили. И оправдываться перед этим судом было всё одно, что ветер руками ловить.

Тело нашли в малой тронной палате.

В той палате, откуда давеча Маша выставила брата вон. Там же он меня попрекал кровью, эту кровь из него и выпустили.

Народу в палате набилось битком. Увидев меня, толпа расступилась, пропуская. И по тому, как люди расступились, как отводили глаза, как переглядывались и толкали друг друга локтями, я понял: надпись эту видел всякий, кто тут побывал.

Михаил Борисович лежал на полу, у самого возвышения. А рядом с ним, было выведено кровью: «убил Строганов».

Я подошёл к телу.

В груди у Тверского зияла рана: под левым соском, узкая, глубокая, от клинка. А поверх того горло было перерезано, буквально от уха до уха, одним движением. Крови натекло много, целая тёмная лужа, и по краям она уже подсыхала, темнела, стягивалась коркой.

И не надо иметь семи пядей во лбу, чтобы всё понять.

Чтобы написать два этих слова, при этом макая палец в собственную кровь, выводя букву за буквой, нужно время. Нужны силы. Нужно, чтобы сердце гнало кровь по жилам, чтобы рука слушалась, чтобы в глазах не мутилось. У Михаила ничего этого не было и быть не могло. С клинком под сердцем и распоротым горлом он умер раньше, чем осел на пол.

Надпись сделал убийца. Уже после того, как убил Тверского, обмакнул палец в чужую стынущую кровь и вывел на полу моё имя, не спеша и не боясь, что покойник начнёт сопротивляться.

Додумать мне не дали.

Потому как в палату вошёл Иван.

За ним, по бокам, стояли Ильдар и Воислав. Сотник шёл вплотную, прикрывая князя плечом, как ему и положено. Воислав мне кивнул, тогда как Иван увидел тело дяди, и лицо у него разом стало белым, а на глаза навернулись слёзы. Он рванулся вперёд.

Воислав придержал его. Не грубо, но крепко, за плечо, не пустил ближе, чтоб мальчишка не наступил в кровь, не сдвинул тело, не увидел вблизи распоротого горла родного дяди. Такое двенадцатилетнему видеть незачем, это и взрослому мужику не всякому по нутру.

А вот надпись Иван разглядеть успел.

И лицо его перекосило.

— СТРАЖА! — крикнул он. — ВЗЯТЬ ЕГО!

В палате всё замерло. Даже Маша.

— Великий князь, — быстро сказал я. — Я его не убивал.

Маша шагнула вперёд и заслонила меня собой. Встала между мной и сыном.

— Сын, — твёрдо сказала она. — Этого не мог сделать Дмитрий Григорьевич.

— ПО-ЧЕ-МУ? — Иван прошипел это по слогам, растягивая каждый звук, и смотрел на мать. И столько было в мальчишеском взгляде разом и боли, и обиженного недоверия, что мне и самому стало не по себе, хоть смотрел он вовсе не на меня.

Маша обвела глазами палату полную боярства и челяди, полную любопытных глаз да жадных до чужого срама ушей и ответила ему.

— Отвечу, когда останемся одни.

Ответ этот Ивана не устроил ничуть. Он выпрямился во весь свой невеликий рост и задрал подбородок. И в этот миг он был сильно похож на своего покойного отца в час гнева. Однажды мне выпало увидеть его в гневе, тем более, что орал он на меня.

— Я — Великий князь всея Руси! — отчеканил он. — И я приказываю воинам, что присягали мне и целовали на том крест: взять Строганова и свести в поруб! Он убил моего дядю! Все видели надпись подле тела! Все видели, как он нынче у конюшен свалил его наземь!

По палате прокатился одобрительный гул. Из задних рядов, где уже столпились бояре, раздались выкрики — кто кричал про безродного, что не по чину загордился, кто поминал, что выскочку давно бы надо укоротить на голову. Хромой был тут, и ещё пяток тех, кому я за эти годы отдавил все мозоли да перешёл поперёк все дороги. Радовались, шельмы. Ночь на дворе, кровь на полу, покойник у возвышения, а у них на душе праздник, какого давно не выпадало.

— Нет! — Маша не сдвинулась ни на палец, стояла между мной и стражей. — Он не мог этого сделать, сын! Услышь меня!

— Почему ты ему так веришь? — сделав шаг вперёд прошипел Иван. — Поче-му, матушш-шка? Что он тебе, что ты за него горо-ой?

Маша молчала мгновение, а потом сказала. С такой злостью на саму себя, что видно было, как каждое слово ей поперёк горла.

— Потому что Дмитрий Григорьевич всю эту ночь был со мной.

В палате тут же стало тихо.

Не сразу… сперва расслышали ближние. И от них поползло дальше, к задним рядам. Кто-то охнул. Кто-то прикрыл рот ладонью. Хромой вытаращился, забыв закрыть свой. Бояре переглядывались, и на лицах у них менялось всё разом.

Маша сказала это, чтобы меня спасти. И спасая меня, отдала на растерзание себя, своё имя, свою честь. Она это знала наперёд, когда открывала рот. И всё равно открыла.

Буду честен, я не ожидал, что она на это решится. Но то, что она сделала ради меня, меняло ВСЁ!

Но сейчас это было не то, о чём следовало думать.

Иван стоял оглушённый. До него медленно доходило, и до него, и до всех, — что значат материны слова. И лицо его из белого делалось пунцовым, а губы дрожали.

А я, пока он не опомнился, пока не осел этот шёпот, решил скорректировать внимание с признания на то, из-за кого мы здесь собрались.

— Великий князь, — громко сказал я, — эту надпись оставили уже после смерти твоего дяди. С такими ранами человек не живёт и трёх ударов сердца. Кровь из него ушла разом. Он не мог этого написать. Ни своей кровью, ни чьей-либо ещё. За него написал убийца.

Я тут слегка утрировал насчёт трёх ударов сердца. С грудной раной иной ещё побарахтался бы. Но с горлом — нет, тут я не врал. И для дела было нужно, чтоб мальчишка это услышал и