Рассвет русского царства. Книга 15 - Тимофей Грехов

вставил Ощера. — Всю родню мятежников взял под стражу. Братьев, сыновей, зятьёв, племянников. Кого в цепи, кого под замок на своих дворах. Я его отпустил домой, к жене. Ксения по нему извелась, да и ему передохнуть надо.

Я был согласен, что Шуйскому надо отдохнуть. Хоть он взялся за голову, но перегибать не стоило — не дай Бог он снова начнёт прикладываться к хмельному.

К теме, почему Мария доверила мятежников мне, то моё имя было отчищено. Никто в Кремле больше не смотрел на меня как на убийцу, признание Окула закрыло этот вопрос наглухо. Но закрыв одну дыру, мы открыли другую… и она была куда шире.

Вся Москва знала, с кем я провёл ту ночь. Моим назначением Мария хотела подчеркнуть, что власть находится в тех же руках, что и прежде. Как и продемонстрировать то, что будет с теми, кто встанет против нас.

Правда, боюсь, пройдёт очень много времени, прежде чем об этом перестанут шептаться на каждом углу. Люди забывают битвы, голод и морозы, но постельные дела великих князей они помнят по сто лет и пересказывают внукам. В моём прежнем мире такое разлеталось за сутки и забывалось за неделю, потому что назавтра случалось что-то новое. Здесь новостей мало. Здесь одну и ту же историю будут мусолить до самого Рождества, а потом ещё год вспоминать.

Я сидел и прикидывал, что теперь будут говорить в Нижнем. Тесть узнает через неделю, и я мысленно отругал себя, что до сих пор не послал гонца к нему, чтобы об этом он узнал от меня.

Так, мне казалось, будет честнее. Конечно же, правильнее вообще было объясниться с глазу на глаз, но я сейчас не мог покинуть Москву.

Я думал, эту тему обойдут сегодня, но не тут-то было.

— Ну а теперь о главном, — сказала Мария, и в голосе не было ни капли смущения. — О нас с Дмитрием Григорьевичем знает весь Кремль и Москва. Я не о том, чтобы это спрятать… поздно прятать. Я о том, что с этим делать. Говорите всё, что думаете. Владыко. Василий Иванович. И ты, Дмитрий.

Она обвела нас взглядом, и я мысленно снял перед ней шапку. Другая бы плакала в подушку и молилась, а эта собрала совет и поставила вопрос ребром, будто речь шла о недоимках по Костроме.

Первым заговорил Ощера.

— Слух бьют слухом, матушка. Пустить другой, погромче. О том, как князя Тверского зарезали бояре, чтобы Строганова на плаху отправить, а следом и тебя от сына отодвинуть. Об этом и так знают, но на мой взгляд стоит специально подогреть именно этот слух. Народ любит, когда злодей выявлен и кровь на нём видна. — И, сделав паузу, добавил: — Ну и крикунов на торгу выпороть парочку, так сказать, для порядка.

— Выпоротый молчит, — сказал я. — А десять других шепчут ещё тише и злее. Порка не поможет, Василий Иванович.

— Тогда что поможет?

— Когда голова Шестуна покатится по помосту, каждый в этом городе усвоит, что великих князей на Руси режут за крамолу, а не за постель. Пусть боятся. Страх память отшибает лучше вина.

Мария кивнула, но по ней было видно — этого ей мало. Она повернулась к Варлааму.

Митрополит долго молчал. Потом снял руки с посоха и положил на стол.

— Я скажу так, как думаю, дочь моя. А ты не серчай.

— Говори.

— Грех у вас есть. Обоим известный, при боярах объявленный. Спрятать его уже не выйдет, а вот забрать у бояр из рук… можно. Пока грех не судим, каждый вправе его судить. Всякий боярин будет тыкать в него пальцем и звать себя защитником чести. А судить надлежит церкви. Так я его и рассужу, — он поднял палец. — Открыто… при народе объявлю епитимью на обоих. Поклоны, пост, молитвенное правило, вклад на храм, всё как положено. Об этом я объявлю на грядущей службе. И с амвона я скажу вот что: грех судим церковью и ей же отпущен, а кто после того берётся судить, тот через голову церкви лезет и на неё руку поднимает.

— И бояре умолкнут? — с сомнением спросил Ощера.

— Бояре не умолкнут никогда, — спокойно ответил Варлаам. — Но одно дело шептать про блуд, и совсем иное шептать против митрополита. Первое безнаказанно. Второе… я найду, как спросить. Настоятелям в Москве велю проповеди читать про осуждение. Про то, что судящий ближнего судит Господа. А кто на исповеди с этим придёт — получит епитимью за осуждение своих правителей. Не за то, что видел, за то, что судил. Думаю, это должно подействовать.

Он перевёл дух и продолжил.

— Это раз. Второе. Великой княгине надобно на богомолье. В Троицу, ко гробу преподобного. По брату панихиду отслужить, вклад дать щедрый, у раки преподобного постоять, поговеть* седмицу. Чтобы весь народ видел вдову в чёрном, а не то, что бояре ему рассказывают. Люди верят глазам.

(Поговеть — значит провести какое‑то время в говении, то есть в особом духовном и телесном воздержании ради подготовки к исповеди и причастию).

— Съезжу, — сказала Мария.

— И третье, о чём я скажу, а вы решайте после, — Варлаам посмотрел на неё, потом на меня. — Церковь второй брак не благословляет так, как первый. Но и не запрещает. Венчают без венцов, с епитимьёй в год. А по чину оба вы вдовые, ни у него, ни у тебя третьего брака не будет. И ни один канон о том, что вдова князя не может выйти за боярина, мне неведом. Не первая ты на Руси княгиня, что во второй раз замуж собирается, и он не первый вдовец. Придёт время, сядет Иван на трон, и я вас обвенчаю. И грех уйдёт из разговоров, потому что мужа и жену судить не за что.

В кабинете стало тихо.

Я сидел и мысленно пересчитывал. Епитимья открытая — это я проходил, когда признавал Анфису. В тот раз владыка Филипп взял с меня сорок пять рублей серебром вместо тяжкого поста. Интересно, во сколько нынче встанет грех с Великой княгиней. Подозреваю, что подороже…

А насчёт венчания… Варлаам сказал именно то, о чём Мария при Анне обмолвилась между делом. Только теперь это прозвучало не как шутка. Вот только получалось, что без меня меня женили.

— Что скажешь, Дмитрий? — наклонив голову спросила Мария.

Честно, если