Рассвет русского царства. Книга 15 - Тимофей Грехов

На помосте, у самого края, стояли семеро.

Двое рыцарей и пятеро наёмников и литовцев. Руки за спиной, связанные. Рыцарей я велел одеть в их собственное платье, которое нашли в обозе, чтобы каждый на площади видел, кто это.

Великая княгиня стояла на крытом помосте у стены, под навесом, одетая во всё чёрное. С ней Анна, Варлаам, Холмский. Ивана не было. Мария не пустила, и я был с ней согласен. То, что произойдёт сейчас, тринадцатилетнему смотреть незачем. Я стоял ниже, у помоста, вместе с Ратмиром и полусотней курмышских, которые держали оцепление.

Приговор читал Ощера. Сам, не доверив дьяку. Вышел на край помоста с пергаментом, дождался, пока площадь замолчит до конца, и начал. Голос у Василия Ивановича оказался на удивление громкий.

— Божьей милостью Великий князь Московский и всея Руси Иван Иванович, и мать его, Великая княгиня Мария Борисовна, слушав дело сие, приговорили…

Дальше шло по порядку. Кто такие. Откуда пришли. Как шли. Что сделали — умыкнули с государевой земли двух мастеров литейного дела, побили людей, шли скрытно, обходя заставы, чтобы вывезти государевых людей за море. Что взяты с боем. Что под расспросом сознались…

— … и за то воровство и за разбой на государевой земле приговорены к смерти. Немцам, что старшими были, четвертование. Прочим — плаха.

Площадь выдохнула.

Первым взяли Ульриха.

Он шёл сам. Ноги у него после дыбы подгибались, но он шёл. Его подвели к плахе, поставили на колени. Священника к нему не подводили… он был латинянин, а своего у него не было, и креста он не просил.

Палач взял его за правую руку, вытянул её на плаху и разогнул пальцы.

Топор поднялся и резко опустился.

Звук был короткий. Ульрих закричал… и кровь хлынула на пол, палач отшвырнул отрубленное в сторону, а второй палач уже перехватил левую руку и тянул на плаху.

Второй удар пришёлся почти сразу за первым, и я подумал, что палач торопится нарочно, чтобы не давать ему передышки, и что в этом, наверное, есть своё милосердие.

Ульрих после этого перешёл на вой, глухой, с мокрым хрипом, каким воет собака, которую переехало телегой, и пока он кричал, двое подручных валили его набок и тянули за сапог к нижнему чурбану, чтобы вытянуть на дуб ногу. Топор поднялся в третий раз, потом в четвёртый, и где-то между этими двумя ударами он затих, то ли лишившись чувств, то ли оттого, что сердце не выдержало, а мне с моего места было не разглядеть, да я и не старался разглядывать. Старший палач взял его за волосы, приподнял то, что осталось от человека, уложил шею на край плахи и пятым ударом отделил голову.

От Ульриха из священной сотни, остались куски на досках, да кровь, что стекала между досками помоста на утоптанную землю.

Второго рыцаря подвели следом, и с ним всё пошло по накатанной колее, только он, когда его ставили на колени, ещё пытался что-то говорить на своём языке, и я так и не понял, молился он или проклинал нас всех до седьмого колена.

Пятеро оставшихся, из тех, кого мы взяли под Тверью живыми, шли к плахе один за другим, с ними палачам было проще, потому что на каждого приходилось по одному удару, и палач даже не сбил дыхания к тому времени, когда очередь дошла до последнего. Последним оказался смолянин Микула, который в лесу под Тверью выложил мне всё про Радзивилла и его дорожные грамоты на первом же расспросе. Он шёл к плахе и плакал в голос, как плачут дети, и просил кого-то передать что-то жене в Смоленск.

Но никакой милости им оказано не было. Они были врагами княжества, и всем, кто был на площади, и кому потом об этой казни расскажут, должно быть ясно, что будет если кто-то попытается вновь украсть у нас мастеров.

В конце палачи насаживали головы на колья, вбитые по краю помоста, и делали это так, чтобы с площади было видно каждое лицо. Так висеть им предстояло три дня, пока всякий, кто идёт через площадь на торг или с торга, не насмотрится досыта.

А народ, который я всё это время держал краем глаза, молчал.

Криков я ждал, потому что в прежней своей жизни читал про казни в Париже и в Лондоне, где толпа улюлюкала и свистела, где в осуждённых швыряли гнилью, а разносчики продавали пирожки прямо под виселицей, и за хорошее место у эшафота платили, как за место в театре. Здесь всё было по-другому. Площадь стояла тихо, и когда упала первая рука, по ней прошёл вздох, один на всех, от кремлёвской стены до торговых рядов, а после этого вздоха снова стало слышно, как лают собаки на посаде. Женщины закрывали детям глаза ладонями, но никто из них не уходил и не уводил детей, будто ребёнку положено при этом быть, а смотреть ему пока рано. Старики крестились широко и медленно, мужики стояли со снятыми шапками и глядели исподлобья, и кто-то в задних рядах негромко сказал «прости, Господи», и в этой тишине его услышала половина площади.

На Руси казнь никогда не считалась зрелищем. На казнь ходили примерно так же, как ходят на отпевание, потому что не прийти нельзя, и потому что осуждённый, кем бы он ни был при жизни, с той минуты, как ему прочли приговор, становился в глазах людей несчастным, человеком, которого Бог и государь уже отдали смерти, и добавлять ему сверх того ничего не полагалось. Проклинать такого на плахе считалось грехом, а смех над ним тянул на грех вдвое больший, и даже немцев, нехристей, пришедших воровать наших мастеров, эта площадь провожала молча и с обнажёнными головами, как провожала бы своих.

Только когда всё кончилось, и палачи стали смывать помост водой из вёдер, площадь заговорила. И расходились тоже медленно, будто с похорон.

Глава 15

На следующий день народ собрался снова, и собралось его, пожалуй, даже больше, чем накануне, потому что вчера казнили чужих, а сегодня предстояло рубить своих — бояр, думных людей, чьи отцы сидели в палате ещё при Василии Васильевиче и чьи роды знали по именам в каждом русском селении. На такое ходили смотреть иначе, чем на немцев. Ходили смотреть, как падают высокие, и это любопытство,