Рассвет русского царства. Книга 15 - Тимофей Грехов

и встретил коленом. Хрустнуло отчётливо, на всю палату. Два верхних передних зуба вылетели у него изо рта, и один из них покатился по полу к самому подножию трона, а второй засел у меня в колене, и я почувствовал, как он вошёл в мякоть сквозь сукно штанины.

Дальше всё было, как в тумане.

Я пришёл в себя, когда меня кто-то оттаскивал.

Меня держали за руки, за плечи, кто-то обхватил сзади поперёк груди. Я дёрнулся… и увидел, что держат меня пятеро курмышских.

— «Когда они тут появились⁈» — пронеслась у меня мысль.

Они держали меня крепко и вместе с ними Алексей, у которого был разбит нос… кровь текла по усам, и он утирал её плечом, потому что руки были заняты мной.

— Дим, — говорил он. — Дим. Всё. Всё, слышишь? Хватит.

Я разжал кулаки.

И огляделся.

На полу палаты лежали бояре. Я насчитал семерых. Кто-то стонал, кто-то не шевелился. Мамон стоял у стены, держась за челюсть, и глядел на меня так, будто я был не человек, а что-то из тех книг, которые читают на ночь монахи. Товарков лежал у самой лавки, на боку, и кровь из его рта растекалась по алому сукну. Посох при этом валялся у трона. Рядом лежал ещё один посох, но он был сломан пополам. Один из бояр держался за руку, вывернутую под неправильным углом, и я машинально отметил про себя, что это вывих плеча.

Потом я посмотрел на Марию.

Она сидела в своём кресле, и смотрела на меня так, что в одном этом взгляде уместилось всё сразу. Там был страх, настоящий, женский… там же было восхищение, столь же неподдельное.

Иван на троне подался вперёд, вцепившись в подлокотники, и глаза у него горели чистым мальчишеским восторгом. Он изо всех сил старался держать лицо, и ничего у него не выходило. Так мальчишки смотрят на старшего брата, который только что в одиночку разогнал всю дворовую ватагу и стоит посреди двора, отдуваясь. Я поймал его взгляд, и он кивнул мне, коротко, один раз, впервые за всё время со дня смерти Тверского.

Остальные бояре к тому времени жались к стенам, отступив от лавок на два-три шага, к самым окнам и печам, и смотрели на меня с таким страхом, какого я не видел ни у кого на площади в дни казней. Лавки посередине опустели. Разве что Холмский, Ощера, Бельский и Долматов остались сидеть на своих местах, как сидели.

Холмский встретился со мной взглядом и медленно покачал головой.

Так качают головой, глядя на человека, который только что сделал то, что нельзя было делать… и от чего теперь никуда не денешься.

Курмышские меня отпустили. Алексей тоже. Я стоял посреди палаты, дышал, и чувствовал, как под коленом что-то мешает.

— «Зуб», — вспомнил я.

К Ивану в этот момент подошёл митрополит.

Наклонился и что-то прошептал ему на ухо. Иван слушал, глядя перед собой, и кивал… и с каждым кивком лицо у него становилось серьёзнее. Потом Варлаам выпрямился и отступил на шаг.

— Поднять боярина Товаркова, — сказал Иван.

Голос у него сорвался на первом слове, но на втором выправился. Двое курмышских подошли к Товаркову, подняли его под руки и поставили перед троном. Он стоял, качаясь, с окровавленным ртом и разбитым ухом, и смотрел на Ивана.

— Боярин Иван Фёдорович, — с холодом произнёс Иван. — Ты при мне, при Великом князе, и при всей Думе обесчестил бранным словом мать мою, Великую княгиню, и сделал это прилюдно, зная, что тебя слышат.

Товарков промычал через разбитые губы что-то, в чём угадывалось начало оправдания.

— Молчи, — обронил Иван, и от того, каким тоном было сказано это слово, в палате перестали дышать. — За бесчестье Великой княгини по старине положена плаха, и ты её заслужил сегодня. Владыка просит за твою жизнь, и я его слушаю, потому что владыке отказывать не стану. Жизнь тебе оставлена. Всего прочего ты лишаешься. Боярства лишён, из думы изринут, вотчины твои и дворы отписаны на Великого Московского князя, со всеми людьми и угодьями. А самого тебя завтра надлежит бить кнутом на торгу при народе, после чего везти на Белоозеро, в Кириллов монастырь, и там постричь. Молись там за свой язык, покуда Господь даст тебе дней.

Товарков осел на подогнувшихся ногах, и курмышские подхватили его под мышки, чтобы он не свалился к подножию трона.

— И ещё, — Иван повернулся к палате, обвёл её глазами, и я в этот момент увидел в нём отца так ясно, как не видел ни разу за все годы. — Кто ещё при мне скажет о матери моей бранное слово, за того я владыке просить не дам… НИКОМУ НЕ ДАМ! — повысил он голос.

После этого наступила тишина.

И когда она стала затягиваться, вперёд вышел Варлаам, поднял руку и заговорил, будто ничего особенного в палате не произошло и по полу не растекалась боярская кровь и сопли.

— На сегодня Дума окончена. Продолжим завтра, с утра, по молитве. Разойдитесь с миром, бояре, а кто ранен, ступайте к лекарям.

Меня уже никто не держал. Я кивнул Ивану, кивнул Марии, поклонился владыке и вышел из палаты первым. За мной устремились мои воины, те пятеро, что меня оттаскивали, и ещё десяток из дверей. Мы шли переходами Кремля, и я слышал, как за спиной тронная палата взрывается голосами.

Дома я первым делом сел на лавку в сенях и стянул сапог. Потом штанину. Зуб сидел под коленом, в мякоти, вошёл на полпальца… я поддел его ножом, вытащил и повертел в пальцах.

— Что это? — спросила Ива из дверей. Она стояла и смотрела на мою ногу.

— Зуб.

— Чей?

— Боярина Товаркова.

Она помолчала. Потом подошла, взяла зуб с ладони, посмотрела на свет… и положила на полку у образов. Молча. И как бы я не хотел, не стал спрашивать, зачем. Вместо этого я занялся обработкой раны.

POV

Мать и сын шли по переходам Кремля вдвоём.

Стража отступала к стенам, когда они проходили. Мария шла, сложив руки на поясе, и лицо её было спокойным… хотя внутри всё ещё не улеглось. Она видела в жизни битвы. Видела Девичье поле с холма, видела битву на Сурской дуге. Но того, что произошло сейчас в тронной палате, она не видела никогда, и ей понадобилось время,