Рассвет русского царства. Книга 15 - Тимофей Грехов

— Вот, Иван, — не поворачивая головы сказала Мария. — Теперь ты увидел, на чьей стороне Дмитрий. И что он может сделать за меня… и, соответственно, за тебя.

Иван нахмурился и молча кивнул.

Он шёл рядом с матерью и не мог не видеть того, что видел несколько минут назад. Произошедшее ещё стояло перед глазами.

Товарков крикнул. Строганов встал… нет, он не встал, он вылетел с лавки, как стрела из лука. Строганов пробежал палату и ударил. И тогда Товарков замахнулся посохом… а посох у боярина был окован железом, и таким, как думал Иван, легко можно убить.

Строганов нырнул под посох. Просто нырнул, как ныряют под ветку. И ударил коленом.

А потом вскочили другие.

Иван видел, как поднялись Мамон и ещё двое с левой лавки… те, что кричали про землю и кровь. Поднялись, и у двоих в руках были посохи, и они пошли на Строганова с двух сторон. И Строганов… зарычал. Как рычит зверь, когда его окружают, и от этого рыка у Ивана на троне свело шею. Мамон ударил посохом сверху… Строганов шагнул навстречу, посох прошёл за спиной, а Мамон получил с ноги в челюсть и тут же осел. Второй ударил сбоку, по рёбрам, и не попал, потому что Строганова там уже не было, он был на полшага левее, и второй боярин полетел через лавку, сбитый с ног подсечкой. Третий успел замахнуться. Строганов перехватил посох в воздухе, вырвал, переломил о колено и ударил обломком в живот.

Дальше их было больше. Иван видел пятерых, шестерых… они наваливались с трёх сторон, и ни один не мог попасть. НИ ОДИН. Строганов двигался так, будто все они стояли по пояс в воде, а он бегал по берегу. Уворачивался от посохов. Перехватывал замахи кулаками. Ловил за вороты и бороды… Он усмехнулся, вспомнив как у одного он вырвал целый клок волос, после чего швырнул его в боярина… Дмитрий бил их об лавки, об стены, друг на друга, как нашкодивших щенков.

А каким-то чудом Шуйский повис у него на спине, и стража, и всё кончилось.

Шуйскому, кстати, досталось от своих же. Он прыгнул на Строганова сзади, а Строганов в ту секунду ещё не понимал, кто на нём, и ударил назад локтем… в лицо. Князь Алексей потом стоял с разбитым носом и держал воеводу за плечи, тем не менее, Шуйский смог достучаться до него и в какой-то момент воевода его услышал. Только его.

Иван это запомнил. Из всей палаты, из семи бояр на полу и из десятка стражи… воевода остановился на одном голосе. На голосе друга.

— Матушка, — сказал Иван, глядя перед собой, — я никогда не считал Дмитрия трусом. И видел его в бою, когда он брал Казань. Но повод сердиться у меня другой.

Мария кивнула. И подумала про себя, что слишком умные это речи для тринадцатилетнего ребёнка. «Повод сердиться другой»… так говорят взрослые. Мальчик так не скажет, если ему это не подсказали. Кто-то вкладывал ему в голову мысли, и она собиралась выяснить кто. Через Улиту. Через Ильдара. Через тех, кто бывал у сына, когда её не было рядом. Но это потом…

— Твой гнев к нему несправедлив, — сказала Мария. — Ты сердишься на него за то, что он мне дорог. А сердиться надо на тех, кто сегодня кричал оскорбления. Дмитрий за тебя сегодня семерых бояр положил… и пора бы тебе уже сменить гнев на милость. Ведь именно он снова отправится воевать за тебя и за Русь против Орды. Он, а не Мамон. Он, а не Товарков.

Ивану нечего было на это ответить. Он шёл рядом с матерью и молчал.

* * *

С Боярской думы прошёл месяц.

Второй день заседания вышел тише первого. Товаркова накануне выпороли на торгу (при народе, как велел Иван) и увезли на Белоозеро в закрытом возке, и после этого никто в палате про блуд не заикался. Бояре сидели с перевязанными руками и подбитыми глазами, слушали Ощеру, который читал роспись хлеба и фуража по городам, и кивали. Землю обсуждать больше не пробовали.

Решили так. По наступлению холодов, когда встанет дорога, на Девичьем поле начнут собираться рати. Из Нижнего, из Владимира, из Твери и Рязани. Тверскую рать теперь выставлял московский наместник, и это была первая тверская рать под московской рукой. Как и планировалось, всего я собирался вести на войну тридцать тысяч. Считал, что после того, как Орда полтора года резала сама себя, этого должно хватить. А хватит ли на самом деле — это зависело от того, какие вести привезёт Некрас.

На второй день Думы, после росписи, Анна Борисовна целовала крест. При Иване, при Марии, при митрополите и при всей Думе, как и хотела Мария. От тверского стола отступилась, признала княжение за Великим князем как выморочное, и Варлаам записал это в грамоту при трёх свидетелях из тверской свиты. Князь Оболенский на следующей неделе уехал в Тверь наместником.

(От авторов. Григорий Андреевич Мамон и Иван Фёдорович Товарков — лица исторические, оба ближние бояре Ивана III. В реальной истории именно они в 1480 году, во время стояния на Угре, уговаривали великого князя отступить и покориться Ахмату, за что летописец назвал их «сребролюбцами богатыми и брюхатыми».)

Некрас ушёл к Хасану почти месяц назад. И новостей от него ещё не было.

Это меня настораживало, но не пугало: дорога до Яика долгая, купеческий обоз идёт не быстрее, чем идёт, и гонцу обратно столько же. По срокам он мог ещё и не дойти. Но я ловил себя на том, что каждое утро спрашиваю у Глава, нет ли вестей, и каждое утро Глав отвечает «нет».

Глав предлагал послать второго. По другой дороге, через Казань и вниз по Волге, на случай если Некраса перехватили. Я сказал ждать ещё две недели. Два гонца в степи, ищущие одного человека, это вдвое больше шансов, что кого-то из них найдут первым не те люди. Но если через две недели вестей не будет, второго я пошлю.

Как вернулся в Александрийск, первым делом велел отправить подарок Ивану.

Пистолет с нарезным стволом, с замком, с деревянной рукоятью, украшенной золотыми вставками, которую я велел вырезать под мальчишескую ладонь. И вместе с ним я отправил в Москву Фадея, десятника, дабы тот обучил Великого князя им пользоваться. Как заряжать, как чистить, как держать, как не отстрелить себе пальцы.