Рассвет русского царства. Книга 15 - Тимофей Грехов

Тверских я разглядел ещё до того, как поднялся на своё место. Свита покойного стояла у самого помоста, в первом ряду, отдельной кучкой. Их сюда никто не звал и, судя по тому, как близко они заняли место, пришли затемно. Смотреть, как убивают за их князя.

Приговор читал снова Ощера. По Никите Фёдоровичу Басенку шло умышление на Великого князя и на Великую княгиню, убийство князя Михаила Борисовича Тверского, совершённое своей рукой в малой палате, и ложный навет на боярина Строганова, то есть на меня, и когда Ощера дошёл до этого места, несколько голов на площади повернулись в мою сторону.

По князю Василию Васильевичу Шестуну читалось про сговор и про то, как он отвёл стражу от палаты, разыграв больного, и про то же умышление. Фёдору Семёновичу Лукьянову досталось за подстрекательство к мятежу в кремлёвском переходе и за срамное слово о государыне, а дьяку Истоме Кривцову за подлог грамоты моим именем и за нож, вытащенный из моего сундука. Сотника Окула, десятника и ещё двенадцать воинов из дружин Басенка и Шестуна Ощера назвал уже скопом, за то, что шли с господами и знали, на что идут.

— … всем смерть через отсечение головы.

Кривцова взяли первым, и только ему прежде плахи отрубили обе руки. Он страшно кричал, и затих лишь когда его голову положили на плаху рядом с ними.

Дальше пошло быстро. Шестун, князь, Рюрикович ярославского корня, взошёл на помост, шатаясь так, что подручные подхватили его под локти, и в последний миг попросил священника… в этом не отказывают никому. Он что-то шептал ему в ухо, крестился торопливо, будто боялся не успеть, потом его поставили на колени, и палач сделал своё дело одним ударом. Басенок шёл к плахе молча, ни на кого не глядя, и голову положил сам, без подручных. Лукьянов до самой плахи кричал что-то про то, что он никого не убивал, и в чём-то он был прав… вот только он отказывался понимать, что казнят его за сговор. По сути, он остался в тени и активных действий не предпринимал. Хотел он, в общем, чистеньким остаться, но не тут-то было.

Окул, десятник, воины… тринадцать голов подряд. Палачи сменяли друг друга. Помост к концу стал красным, и вода из вёдер уже не помогала.

А потом к эшафоту подвели родню.

Их выводили из-за кремлёвских ворот цепочкой, под конвоем, всех разом. Жён, сыновей, братьев, зятьёв, племянников, старых матерей. Человек шестьдесят, в дорожном платье, без украшений, без шуб. Некоторые ещё не понимали, зачем их сюда привели… думали, наверное, что проститься. Одна боярыня, увидев голову мужа на колу, осела прямо на землю, и её подхватили под руки свои же.

Ощера развернул второй пергамент.

— Великий князь и Великая княгиня, — прочёл он, — милосердуя, животы им оставили. Но за вину мужей и отцов их всё имение, вотчины, дворы и людей, отписать на Великого князя. Их же, с детьми и с домочадцами, из боярского и служилого чина изринуть и быть им отныне княжьими холопами. И служить им в казанских землях, под рукой княжеского наместника князя Бледного (который племянник) и мурзы Кара-Булата, покуда князь не помилует.

И вот тогда, после слова «холопы», площадь зашепталась.

Боярские жёны и боярские дети, люди, у которых ещё вчера были терема, кони, серебро и собственные холопы, стояли теперь на площади в дорожном платье и слушали, как их при всём народе отдают в холопство, и отдают не куда-нибудь, а в Казань, к татарам. Для боярина такой приговор был хуже плахи. На ней человек умирает в чести, с именем, и по нему служат панихиду в родовой церкви. А здесь человеку оставляли жизнь и при этой жизни забирали всё, ради чего он жил, вплоть до права зваться по отчеству.

Я смотрел на них и видел, как НАКАЗАНИЕ доходит до каждого. Молодой парень, скорее всего сын Басенка, которому на вид было лет шестнадцать, вдруг рванулся из цепи и закричал что-то в сторону помоста. Я не разобрал слов, потому что конвойные сбили его с ног раньше, чем он договорил, и подняли уже связанным по локтям. Старуха, мать Шестуна, которую вели под руки две служанки, стояла и смотрела на Марию с лютой ненавистью. Молодая женщина, жена кого-то из воинов Окула, выла в голос, обхватив ребёнка обеими руками.

А народ пришёл в волнение. Жалость к бабам с детьми. Страх, потому что каждый на площади понимал, что если так можно поступить с думными родами, то с посадским человеком можно и подавно. И ещё одно чувство, которого я, к своему стыду, не ждал и распознал только по тому, как менялся тон этого гула. Удовлетворение. Простой посадский люд смотрел, как боярских жён отправляют в холопы, и где-то на самом дне этого гула сидело тихое «а вот и до вас дошло», которое никто не произносил вслух и которое от этого было только слышнее. Я их не осуждал и не собирался, потому что двести лет эти роды жили с этого самого люда, брали с него, судили его и пороли, и люд всё это помнил не хуже, чем помнил сегодняшний приговор.

Их увели той же цепочкой, через те же ворота, и обоз до Казани к тому времени уже стоял готовый за Москвой-рекой. Двадцать телег, полсотни конвойных из великокняжеской дружины, и старшим над обозом я поставил одного из десятников Богдана, потому что своим людям верил больше, чем кремлёвским. Кара-Булату ушло письмо с гонцом ещё три дня назад, с описанием, кто едет и за что, и с просьбой держать их при деле, но не при оружии, и я не сомневался, что мурза поймёт, потому что сам когда-то сдавал нам город и знает, каково это — стоять перед победителем. И какие мысли и чувства зарождаются в человеке.

Я вернулся домой ближе к вечеру, и долго сидел в бане один.

Как бы я ни хотел после всего вернуться в Александрийск… к домне, к лесопилке, к стеклу, к детям… через пять дней должно было состояться заседание Боярской думы. И уехать я не мог.

Пять дней. За эти пять дней мне надо было переговорить с Холмским и с Бельским, посчитать с Ощерой, написать Богдану в Александрийск, чтобы начинал готовить курмышских. И ещё… ещё за эти пять дней Некрас должен был уйти на Яик.

Дальше оставалось ждать.

* * *