Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

— Мои ученые из комитета Бриггса и в самом деле высказывают осторожные опасения.

Черчилль пожевал сигару, впав на несколько мгновений в оцепенение. Потом, словно очнувшись, резко поднялся, подошел к карте Европы, висевшей на переборке. Поводил пальцем по линии фронта, накрыв ладонью Варшаву, Познань, и часть русла Одера.

— Стало быть, Канарис не врал, — сказал он. — Они действительно сделали это… Раньше нас.

— Раньше всех, — уточнил Рузвельт. — И теперь мы имеем две новости. Хорошую и плохую.

— Начните с хорошей, Фрэнк.

— Хорошая заключается в том, что немцы об этом еще не знают. Их атомный проект — в зачаточном состоянии. Гейзенберг только-только начал строить реактор. До бомбы им еще годы и годы.

— А плохая?

— Плохая заключается в том, что Сталин будет использовать эту бомбу как козырь на переговорах. Он уже пригласил нас на конференцию. В Москву, или в Ялту. Место не важно. Важно то, что он будет диктовать условия, а мы будем вынуждены соглашаться.

Черчилль вернулся к креслу, сел. Сигара в его руке погасла. Он с раздражением засунул ее в пепельницу, изображавшую девицу, постыдно обхватывающую ногами чашу, куда курильщики вонзали тлеющие окурки.

— Мы не можем допустить, чтобы русские вошли в Берлин первыми, Фрэнк, — сказал он. — Если это случится, вся Германия станет советской. А за ней — Франция, Италия, Испания. Коммунизм захлестнет Европу.

— Мы не можем им помешать, — ответил американский президент. — У них армия в пять миллионов человек, тридцать тысяч танков, двадцать тысяч самолетов. И атомная бомба. А у нас? Пятьдесят дивизий только-только формируются. Даже если мы очень постараемся, то все равно не успеем перебросить войска на континент раньше, чем Жуков будет в Берлине.

— Тогда давайте подумаем, как нам договориться со Сталиным, — сказал глава британского правительства. — Не потеряв при этом лица.

Рузвельт кивнул. Достал из портфеля лист бумаги, на котором уже были набросаны пункты будущего соглашения. Это был результат нескольких бессонных ночей, во время которых Государственный департамент составил проект сего документа.

— Вот проект Атлантической хартии, — сказал он. — Совместная декларация общих принципов. Здесь не будет ни слова о бомбе и разделе Европы. Только общие фразы о праве наций на самоопределение, о свободе морского судоходства, о разоружении агрессоров.

— Этого мало, — отмахнулся Черчилль. — Нам нужно конкретное соглашение о зонах ответственности.

— Это позже. Сначала — хорошая мина при плохой игре.

Они замолчали. Тишину нарушал лишь плеск волн за бортом да сдержанное урчание судовых механизмов. Британский премьер тяжело расхаживал по кают-компании. Паркет палубного настила скрипел под его крепкими башмаками.

— Скажу вам откровенно, Франклин, — сказал он тихо, — я никогда не думал, что доживу до того дня, когда Британская империя будет зависеть от милости русского медведя.

— Мы еще не зависим, — ответил его американский собеседник. — У нас есть время. Год, может быть, два. Если мы успеем создать свою бомбу — баланс сил восстановится.

— А если не успеем?

— Тогда, сэр Уинстон, наступит новая эпоха. И мы должны сделать все, чтобы выжить в в этом прекрасном новом мире.

За бортом линкора, где-то далеко на западе, еще не зашло солнце. А на востоке, над казахстанской степью, уже вставала заря новой эры. Эпохи, в которой у СССР было оружие, способное уничтожить любую армию.

В дверь осторожно постучали. Глава британского правительства на правах хозяина разрешил войти. Дверь отворилась и через комингс переступил юркий, как сверчок, секретарь Черчилля, протянул ему листок расшифрованной радиограммы.

— А вот вам и третья новость, Фрэнк, — проворчал британский премьер, ознакомившись с содержанием депеши.

Переправа через Одер. 5 ноября 1941 года.

Рассвет за Одером был не красным, а скорее серым. Низкие облака висели над водой, и мокрый снег падал на броню танков, на плечи пехотинцев, на обожженную землю теперь уже Германии. Мы стояли на восточном берегу, который уже был за нами.

— Товарищ Маршал, — доложил Маландин — переправа началась.

Я кивнул, взял бинокль. В серой мгле угадывались силуэты «Т-34», что шли по понтонному мосту, наведенному саперами за ночь. Первые машины уже проламывали в прибрежные кусты на том берегу, разворачиваясь в боевой порядок.

— Чьи машины? — спросил я.

— 16-й армии, — ответил начштаба. — За нею пойдет 47-я и 3-я. Остальные переправляются западнее и восточнее. Авиация прикрывает с воздуха.

Из-за реки донеслись редкие выстрелы — немцы отошли от берега, не приняв боя. Похоже, у них был приказ держать оборону на западном берегу, но не ценой собственной гибели. Фон Бок не склонен был к героическим жестам.

Обескровленные дивизии вермахта, деморализованные отступлением, вряд ли могли оказать нам серьезное сопротивление. А тут еще два мощных взрыва, причину которых уяснить они не могли.

Я намеренно приказал в момент испытаний не поднимать в небо бомбардировщики, чтобы была яснее картина разрушений, нанесенных подрывом пары двухтонных боеголовок. Откровенно говоря, результат вышел скромный, но в этом нет вины ракетчиков.

— Георгий Константинович, — снова окликнул меня начштаба, — разведка докладывает, что противник отступает к Франкфурту-на-Одере. Бросает технику, склады. Настроение у них подавленное.

— Еще бы, — ответил я. — Не каждый день на их головы падают ракеты.

После встречи с Королевым, я понял, две ракеты, выпущенные вчера, хотя и сделали свое дело, уничтожив переправу и железнодорожный узел, задержав подвоз немецких резервов минимум на сутки, но пока это были лишь первые ласточки грядущих РВСН.

Предстояло только наладить серийное производство, подобно тому, как немцы в предыдущей версии истории наладили производство «Фау-2». Так что, пока суть да дело, нам на фронте они уже не понадобятся.

— Трофимов, — сказал я, — машину. Поедем на западный берег.

— Есть, товарищ командующий.

Мы переправились по понтонному мосту. Внизу, под настилом, текла быстрая, темная вода. Где-то там, в глубине, лежали обломки немецких понтонов, разбитых попаданием боеголовки ракеты «Р-1М». На западном берегу нас встретил Лукин.

— Поздравляю, Михаил Федорович, — сказал я ему. — Первый шаг по немецкой земле.

— Спасибо, товарищ маршал. Теперь до Берлина — рукой подать.

— Рукой не рукой, а дойти надо.

Я прошелся по берегу. Трава была примятой гусеницами, кое-где чернели воронки от снарядов. В кустах валялась немецкая каска. Я поднял ее, посмотрел на свет. Внутри была выцарапана надпись: «Jeder kriegt sein