Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

— Почему тихо? — спросил у Маландина.

— Во исполнение вашего приказа, Георгий Константинович, — ответил он.

— Да, верно. Заработался я что-то. Пойду посплю.

В девять утра я отправился в расположение 47-й армии. Лелюшенко приказал построить 4-ю стрелковую дивизию для награждения отличившихся. Вместо трибуны поставили кузовами в стык два грузовика, обшив красной тканью с транспарантом.

«ДА ЗДРАВСТВУЕТ 24-Я ГОДОВЩИНА ОКТЯБРЬСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ!»

— Товарищи красноармейцы и командиры! — заговорил Лелюшенко и голос его разносился над полем. — Двадцать четвертая годовщина Великой Октябрьской Социалистической Революции застала нас на немецкой земле. Мы идем на Берлин. Мы победим!

— Ура! — ответили бойцы.

Командарм в новехоньких погонах на шинели, уступил место на трибуне мне. На этот раз я не стал толкать длинных речей. Хватило и того, что я сказал на партийном собрании. Да и сейчас важнее было произнести то, что просил меня передать вождь.

— Здравствуйте товарищи командиры и бойцы!

По полю прокатилась громовое приветствие.

— Поздравляю вас с двадцать четвертой годовщиной Великой Октябрьской Социалистической Революции! Ура, товарищи!

— Урааааааа! Урааааааа! Урааааааа!

— Позвольте также передать вам поздравления от имени и по поручению товарища Сталина!

Тут уж откликнулись так, что, наверное, в Рейхсканцелярии было слышно. А если нет, так скоро услышит немчура, как идут в атаку советские штурмовые роты. Тошно станет. Впрочем, в этой версии истории фюрер, наверняка, сдриснет, не дожидаясь конца.

После речей, началось награждение. Награждали не только орденами и медалями, но и выдавали погоны. И еще дивизии присвоили звание гвардейской за героическое отражение попыток немцев деблокировать познанский гарнизон.

— Говорят, в Москве сегодня парад, — сказал мне Лелюшенко. — А у нас хоть и митинг, но тоже хорошо.

— Еще бы не хорошо, — сказал я. — Хорошо, что мы стоим под Берлином, а не они — под Москвой, Дмитрий Данилович.

— Дело прошлое, Георгий Константинович, но, признаться, были у меня такие мысли, когда они врезали по нам в июне.

— У немца силы много и ума хватает, но нам удалось застать его врасплох, — сказал. — Два года он наступал. На то, чтобы взять некоторые страны Европы, у всех этих фон Боков, фон Леебов и прочих Гёпнеров, ушло всего ничего. Вот и у нас, они думали, будет также, а не вышло…

— Говорят, это вы, Георгий Константинович, уговорили вождя эвакуировать заводы и население из прифронтовой зоны.

— Не уговаривал, убедил.

— Все равно, спасибо.

— Ладно! — отмахнулся я. — Историки разберутся, кто кого и в чем убедил… В общем так, Дмитрий Данилович, сегодня в семь вечера намечается банкет для высшего комсостава. Приглашаю.

— Спасибо, обязательно буду.

Москва, ГРУ, кабинет начальника. 8 ноября 1941 года.

Радиограмма «Брайтенбаха» была принята в Москве в три часа ночи, расшифрована через полчаса и лежала на столе начальника 5-го Главного управления государственной безопасности НКВД СССР.

Павел Михайлович Фитин, возглавлявший разведку с 1939 года, человек, первым назвавший вождю точную дату начала войны, прочитал донесение дважды. Откинулся на спинку стула, протер уставшие глаза.

«Брайтенбах» — это был псевдоним Вилли Лемана, гауптштурмфюрера СС, ценнейшего агента советской внешней разведки, служившего в самой сердцевине Гестапо. Он работал на Советский Союз с 1929 года.

Летом 1941-го именно Леман назвал точную дату нападения Германии на СССР — 22 июня, в три часа утра. Потом помог предотвратить посягательства на безопасность семьи Маршала Жукова, фактически передав посланного Мюллером агента в руки Грибника.

Немного подумав, Фитин вложил в папку расшифрованное сообщение и направился в кабинет народного комиссара государственной безопасности. Накануне окружения Берлина, Берия, как и другие наркомы, не спал.

— Лаврентий Павлович, — сказал начальник внешней разведки. — «Брайтенбах» сообщает, что «Франц» готовит операцию по переброске своего человека в Москву. Цель ликвидация «Старого». Способ переброски, в качестве дипкурьера из Швеции.

— «Старый» — это Мюллер? — спросил нарком.

— Совершенно верно.

— Думаю, будет полезно, если это покушение удастся, Павел Михайлович. Вы меня понимаете?..

— Понимаю, товарищ нарком. Неплохо бы подключить кого-нибудь из контрразведки.

— Майор госбезопасности Кривцов сгодится?

— Вполне.

Берия снял трубку, приказал:

— Кривцова ко мне!

Майор госбезопасности вошел через минуту. Видимо, находился неподалеку, что совсем не удивительно. Если сам нарком не спит, его подчиненным тем более не положено.

— По вашему приказанию, товарищ народный комиссар, майор государственной безопасности Кривцов явился!

— Поступаете в распоряжение товарища Фитина, — коротко сказал тот.

— Есть, товарищ народный комиссар государственной безопасности.

Фитин сразу повел Кривцова себе в кабинет. Приказал адъютанту принести чаю. Нужно было поддержать утомленный бессонными ночами мозг. Вскоре на стол, между двумя кожаными креслами, предназначенными для отдыха, был поставлен поднос.

На нем красовался заварочный чайник, два стакана в мельхиоровых подстаканниках, корзинка с пряниками, две розетки с вареньем, сахарница. Благодаря своевременно принятым мерам, страна не испытывала недостатка продовольствия.

— Вот у меня какое к вам дело, товарищ Кривцов, — начал Фитин, предпочитавший обсуждать важные вещи в неформальной остановке. — От нашего агента в Берлине поступило сообщение, что «Франц» перебрасывает в Москву своего человека.

— Разве «Франца» уже выпустили?

— И даже повысили до звания штандартен-оберюнкера.

— Высоко взлетел, — усмехнулся майор госбезопасности. — И с какой же целью он забрасывает к нам своего агента?

— Ни много, ни мало, с целью уничтожения самого Папаши. Агент летит из Швеции, в качестве дипкурьера.

— Любопытно, каким образом этот дипкурьер собирается ликвидировать человека, сидящего у нас?

— Это я и хочу поручить вам, товарищ Кривцов. Пусть этот агент благополучно прибудет в Москву. Организуйте встречу. Ну а как действовать дальше, вам, контрразведке, виднее.

— Вас понял, товарищ старший майор государственной безопасности.

— Ну-ну… Давайте без чинов. Пейте лучше чай и расскажите, как планируете действовать?

— Дипкурьер шведского посольства, значит, паспорт шведский. Встретить нужно в аэропорту, но, понятно, негласно. Чемоданы тоже лучше не трогать, чтобы он ни привез. Ну и вести его до последнего, чтобы выявить здешние связи… Ведь дипкурьера в тюрьму пустят разве что в качестве арестованного.

Фитин кивнул.

— Толково, товарищ Кривцов, — сказал он. — Вы извините, что я невольно лезу не в свои сани, но тут, как ни крути, нашим ведомствам все равно придется работать в одной упряжке.

— Рад сотрудничеству, Павел Михайлович! — откликнулся тот. — Спасибо за чай!

Покинув кабинет начальника