Жрец Хаоса. Книга Х - М. Борзых

— А ты не торопился, — раздался изменившийся до неузнаваемости некогда родной голос. — Что же заставило Великого Погонщика медлить, а не откликнуться на зов своего творца, отца и вдохновителя?

Вопрос звучал шипящим, свистящим стрекотом, перемешанным с человеческой речью. Было в нём столько язвительности, что Кхимару невольно поморщился. Великий Погонщик не сопротивлялся жгутам. Да и смысл сопротивляться, если с существом, что крепко тебя держит, их связывала подчинительная связь совершенно иного толка? Первые двенадцать соратников Таджа были не просто плоть от его плоти и кровь от крови. Они были средоточием его чувств, сил, страхов, кошмаров и борьбы. Они не могли ослушаться или предать.

— Последний бой для меня завершился очень вдалеке отсюда. Пришлось восстанавливаться, услышав твой призыв, и добираться через полмира, — сообщил, ни словом не соврав, Кхимару своему Таджу.

— И ведь не врёт же, паскудник. Не договаривает, но не врёт, — расхохотался Тадж, наконец-то полностью появляясь из золотящихся магией жизни вод источника. — Ну как? Как тебе мой новый облик?

Существо крутилось, демонстрируя огромные крылья, которым бы позавидовал даже сам Кхимару, демонстрируя собственные педипальпы, жгуты, хитиновую броню.

— Хорош?

Кхимару же опешил. Для него Тадж всегда был человеком. Да, он, конечно же, вносил в себя некоторые изменения, проводя эксперименты, но основа всегда оставалась человеческой. Он гордился своим человеческим происхождением и стержнем, что позволял ему сопротивляться Махашуньяте.

Что должно было произойти, чтобы их отец полностью сменил видовую принадлежность? Ответа у Кхимару не было, потому он дипломатично ответил:

— Не мне оценивать решения отца и творца! — склонил он все три головы в поклоне, что сделать лежа оплетённым в кокон щупалец на спине было довольно сложно. — Ты звал, и я пришёл. Неужто забили барабаны войны? Неужто Махашуньята вновь поднимает свои полчища против людей?

Видно было, что почтительность Кхимару доставила удовольствие Таджу, но звук имени старого врага стал раздражителем, что и все перерождения до того.

— Махашуньята — это старая стерва, да-да. Она никогда не сдаётся, — расхохотался Тадж. — Но вижу, ты не оценил моего преображения. Ну, да боги с ним. Это не столь важно. Важно то, что Ищейка отозвался раньше тебя, поэтому на задание отправился он. Ты же останешься пока что со мной и займёшься тем, что у тебя лучше всего получается: будешь творить. А когда Ищейка принесёт искомый ингредиент, мы с тобой как раз-таки доведём до ума моих генералов и сами сковырнём защиту, на время ослабив прутья моей тюрьмы. Так что переставай отлёживаться. Пойдём в лабораторию, для тебя появилась работа. И да, смени ипостась на более компактную. Вдвоём с нашими габаритами будем друг другу мешаться.

Кхимару склонил все три головы в почтительном поклоне и дождался, пока его отпустят алые жгуты с присосками, хищно ощупывавшими его в момент изменившееся тело на предмет разбора на ингредиенты. Они будто с Таджем поменялись ролями. Теперь Великий Погонщик чувствовал себя большим человеком, чем его создатель.

Внутри отчего дома всё было как раньше: те же лабораторные столы, те же схематические рисунки новых существ, придуманных Таджем и создаваемых в различных конфигурациях, те же части тел всевозможных существ, заложенные в пустотные контейнеры для того, чтобы они не подпадали под процессы гниения и распада. Всё было также, кроме одного. Часть лаборатории Таджа была полностью отведена под элементы, которые сам Кхимару надеялся никогда не увидеть в руках своего создателя. Однако же вынужден был признать, что его надежды не оправдались: треть лаборатории была отделена под магические средоточия, вынутые из магов — людей, а возможно, и не только людей, — классифицированные, подписанные и отчасти уже опустошённые.

— Пойдём, опробуем новую схему работы. Пока ты отсыпался, у меня здесь один вариатор появился, пока ещё работает. Я думаю, тебе понравится. Там фантазия… закачаешься. У меня на половину из того, что он создаёт, мозги набекрень сворачивает. Без подсчётов совместимости, без источника магии жизни, спонтанно! Только успевай записывать.

Подойдя к столу, Кхимару взглянул на указанное магическое средоточие и с максимально безразличным выражением лица прочитал надпись: «Архимаг Хаоса. Химеролог. Ингвар Утгард».

* * *

Из столицы я отправлялся курьерским военным дирижаблем прямиком в Мурманск. Именно такие дирижабли ещё вчера разослали за представителями северных кланов, призывая их на службу. Я же должен был покинуть территорию вероятного вмешательства как можно раньше. До Мурманска лететь предстояло чуть менее суток, в зависимости от погодных условий, от пятнадцати до двадцати часов. Это время я предполагал самым бессовестным образом проспать. А всё потому, что ночь перед вылетом мне снилась какая-то муть, больше похожая то ли на бред, то ли на кошмары: то я будто бы смотрел глазами Инари, как она раболепно выполняет любые приказы Кхимару, словно самая настоящая рабыня, отчасти напоминая покорность Алисы Тенишевой в гробнице. Надо же, как наложилось одно на другое.

То снился серебристый саркофаг с лицом Эсрай, раскачивающийся на чёрных лианах, словно спящая царевна из сказки в хрустальном гробу, под тихие мелодичные колыбельные в исполнении альбионского хора ушастых мальчиков-зайчиков:

'Спи моя гадость, усни!

В Альбионе погасли огни,

Твои мужья на полках лежат,

Москиты над ними жужжат!

С эльфиков капает кровь,

Пахнет протухшей эльфой,

Спи моя гадость, усни!

Духом покорным стань ты!'

Эсрай сменила резня во дворце, отчасти напоминающем восточный, то ли арабский, то ли индийский. Белоснежные мраморные луковицы башен, озарённые багровыми бликами заката, соперничали с реками крови, окрасившими фонтаны и бассейны гаремного сада. Повсюду слышались крики, слёзы, стоны, мольбы. Все резали всех, пока одна из каменных башен не разлетелась на куски и оттуда не вылезла моя старая знакомая кобра, однажды нападавшая на меня у крипты Пожарских в Кремле. На этом сон оборвался.

Это только то, что я запомнил из ночных кошмаров. В общем, то ли от переизбытка впечатлений, то ли ещё от чего, но снилась мне какая-то херь.

Потому поднялся я ни свет ни заря, и к шести утра уже был на лётном поле, экипировавшись для зимнего одиночного похода. То, что он будет ни разу не одиночным, остальным знать было не положено, а для представителей Савельева я всё равно должен был путешествовать инкогнито.

На борт дирижабля поднимался Юрий Викторович Гаров, внештатный сотрудник ОМЧС. Предъявив допуск, подписанный лично Савельевым, я проследовал в пассажирский отсек, отделённый от грузового всего лишь небольшой переборкой. Вместе со мной на крайний север отправлялось ещё трое пассажиров, которые