Лена в гареме у дракона или дракон у Лены - Ольга Барыкина

Глаза — тёмные, почти без радужки — смотрели на неё так, будто он пытался заглянуть внутрь, в самую глубину. Лена не отводила взгляд, хотя внутри у неё всё сжалось в тугой комок.

— Хорошо, — сказала она. — Давай поговорим.

Она отложила перо и встала из-за стола. Ноги были ватными от недосыпа, но она заставила себя стоять прямо.

Люциус сделал шаг вперёд. В его движениях не было обычной плавности хищника — они были резкими, рублеными.

— Ты увидела подозрительного слугу, — сказал он. — Ты поняла, что в бокале яд. И вместо того, чтобы позвать стражу или хотя бы предупредить меня, ты просто выбежала и бросилась под удар.

— У меня не было времени, — ответила Лена.

Горло пересохло, но голос прозвучал твёрже, чем она ожидала.

— Время всегда есть.

— Его не было, — твёрдо сказала она. — Слуга уже подносил бокал. Если бы я побежала к страже, ты бы выпил вино. Всё. Простая логика.

— Ты не могла знать наверняка, что там яд, — возразил он, и в его голосе скользнуло что-то похожее на отчаяние.

— Могла. У него был неправильный воротник.

Люциус усмехнулся, но усмешка вышла злой, горькой. Он прошёлся по кабинету, и каждый его шаг отдавался тяжёлым эхом в тишине. Лена слышала, как скрипит под его сапогами половица — та самая, на которую она уже год наступала и всё никак не могла починить.

— Ты спасла меня из-за воротника, — сказал он, останавливаясь.

— Я спасла тебя из-за интуиции, которая никогда меня не подводила, — ответила Лена. — А воротник был просто подсказкой.

Она почувствовала, как у неё задрожали пальцы, и спрятала их в складках юбки.

— Ты не понимаешь, — сказал Люциус. Голос его вдруг сорвался, стал тише, почти хриплым. — Ты не понимаешь, что ты для меня.

Лена замерла.

Эти слова ударили её под дых сильнее любого обвинения. Она хотела спросить «что значит „что ты для меня“?», но язык прилип к нёбу.

— Ты не должна была рисковать, — повторил он, избегая её взгляда.

— А ты не должен был допускать, чтобы твой дворец кишел заговорщиками! — выкрикнула Лена.

Голос дрожал, но теперь уже не от страха — от злости, которая наконец вырвалась наружу.

— Если бы ты нормально следил за своим королевством, мне бы не пришлось выбегать из-за колонн и падать в твоих ногах!

Люциус побледнел. Не просто побледнел — его лицо стало серым, будто он потерял много крови. Лена видела, как дёрнулась жилка у него на виске. Маленькая, синяя, пульсирующая в такт бешеному сердцу.

— Ты считаешь, что это моя вина? — спросил он очень тихо.

— Я считаю, что это общая проблема! — крикнула Лена. Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. — Ты триста лет сидел на троне и думал, что достаточно просто сжигать врагов! А они тем временем плодились, как тараканы! Размножались в темноте, пока ты не смотрел!

— Я поддерживал порядок! — рявкнул он.

Он сделал шаг к ней — и Лена увидела, как под его кожей заходили желваки. Челюсть была сжата так сильно, что, казалось, зубы могли рассыпаться в крошку.

— Какой порядок? — Лена рванула папку, выхватила первый попавшийся лист и тряхнула им перед его носом. — Вот твой порядок! Три склада золотых штор! Министры, которые воруют как не в себя! Заговорщики, которые спокойно гуляют по твоему дворцу и травят тебя на глазах у трёхсот гостей!

Она дышала тяжело, прерывисто. Лист бумаги дрожал в её руке вместе с пальцами.

— Ты забываешься, — тихо сказал Люциус.

В его голосе появились ледяные нотки, которые Лена слышала раньше только в тронном зале. Там, где дракон разговаривал с приговорёнными к смерти. Холодный, равнодушный голос существа, которое старше любой человеческой памяти.

Но Лена не испугалась. Злость пересилила страх. Она чувствовала, как кровь стучит в висках, как горят щёки, как дрожат колени — но отступить не могла.

— Нет, это ты забываешься! — сказала она. — Ты — император. Твоя обязанность — защищать империю. А вместо этого какой-то Верден чуть не отправил тебя на тот свет на глазах у трёхсот аристократов, которые теперь рассказывают внукам, как дракон упал в обморок от женской груди!

— И ты бросилась спасать меня, хотя могла погибнуть! — Он почти кричал.

— А что мне надо было делать? Стоять и смотреть?!

— Да! — рявкнул Люциус.

Тишина стала оглушающей. Где-то за окном крикнула ночная птица — резко, надрывно. Свеча на столе моргнула, будто испугалась, и оплывший воск капнул на бумаги. Лена смотрела на Люциуса, и в её глазах медленно гас свет. Не злость уходила. Что-то другое. Что-то тёплое и хрупкое, что росло между ними последние месяцы.

Люциус сам испугался своего слова. Лена видела это по тому, как дёрнулась его рука, как он на секунду прикрыл глаза, будто надеялся, что можно всё отмотать назад.

— Ты хочешь, чтобы я стояла и смотрела, как ты умираешь? — спросила она.

Голос сорвался. Она ненавидела себя за эту дрожь, за то, что слёзы подступили к горлу, за то, что не могла их проглотить.

— Ты правда этого хочешь?

Люциус открыл рот. Закрыл. Отвернулся к стене.

— Нет, — сказал он наконец.

Так тихо, что Лена едва расслышала. Но услышала.

Она выдохнула — и только сейчас поняла, что всё это время не дышала.

— Я хочу, чтобы ты была в безопасности, — сказал он, и в его голосе наконец проступило что-то человеческое. Боль, страх, отчаяние — всё то, что драконы прячут за столетиями величия. — Я не могу… я не переживу, если с тобой что-то случится.

Лена отвернулась к окну.

Слёзы всё-таки потекли. Она вытерла их рукавом, быстро, грубо, надеясь, что он не заметит. Но он заметил. Потому что в тишине кабинета было слышно даже её прерывистое дыхание.

— Ты не можешь контролировать всё, — сказала она, глядя в стекло. — И ты не можешь запретить мне рисковать, если это нужно для дела.

— Твоё дело — сидеть в кабинете и проверять бумаги, — возразил он, но в его голосе уже не было льда.

— Моё дело — спасать твою империю, — ответила Лена. — Даже если ты сам этого не замечаешь. Даже если для этого придётся падать в