Шрамы седьмого чародея - Алессандра де Амальфи

Я не мог совладать с лицом: брови взлетели, потом сдвинулись у переносицы, ехидная улыбка сменилась приоткрытым в безмолвном удивлении ртом, я щурился и распахивал глаза – столько эмоций разом вызвало ее признание.

– Кьяра говорила, что все будет иначе, – продолжала Лорелея. Знала, что кто-то рядом, но, наверное, не догадывалась, что именно я решил сыграть роль неравнодушного. – Что теперь делать? Я так виновата, так виновата, ни за что Семеро не простят мне… Его надо остановить, что-то сделать… Боги… Молю, пожалуйста…

– И давно ты зовешь мать по имени? – насторожился я.

Лорелея вскинула голову и посмотрела на меня полными ужаса… и абсолютно незнакомыми мне глазами. Я невольно опустился перед ней на колени, вглядываясь в лицо, которое видел так много раз, что заучил до каждой веснушки, но от него веяло холодом и страхом. На миг наша общая проблема отошла на второй план – столь разительная перемена не могла не вызывать любопытства.

Она не отвечала. По щекам текли слезы, похожие на кристаллы льда, но Лорелея затихла – может, и правда не слышала моих шагов, а теперь застыла в тисках стыда, обдумывая, какое оправдание прозвучит лучше. Даже двигаться перестала. Я не мог отмахнуться от странных ощущений при взгляде на Верховную, не в этой ситуации; внутри все кричало, чтобы я выяснил правду, иначе пожалею. Предчувствие, разумеется, обманывало меня прежде, но, пожалуй, никогда не было так сильно.

Я медленно стянул с руки перчатку, отбросил и потянулся к лицу Лорелеи, холодной и недвижимой, подобно статуе. Чем ближе я становился, тем менее знакомой она казалась – глаза слегка меняли разрез, мелькали чужие губы, пряди выбивались из аккуратной прически. Я без остановки моргал, чтобы понять, чудится ли мне, но при соприкосновении с кожей Лорелеи руку как огнем обожгло, и я отпрянул. Взглянул снова – все в порядке. Просто Лорелея, которая, верно, перестала себя сдерживать, думая, что ее никто не видит.

Все мы безумцы. Не мне ее осуждать.

К тому же были дела поважнее.

Я поднялся на ноги и уже повернулся, чтобы уйти, оставив ее наедине с непростыми чувствами, как вдруг Лорелея вновь заговорила:

– Не верю, что он делает это из-за жены.

Столько горечи и боли прозвучало в этих словах – похоже на нее. Сострадать и горевать по несчастным ей свойственно.

– Почему же?

– Он не любит ее и никогда не любил, – еще тише пояснила Верховная. – При взгляде на нее его глаза всегда холодны, даже если она просыпается в его жарких объятиях.

Я хмыкнул.

– Говоришь так, будто сама с ним спишь.

Лорелея резко подняла взгляд. Теперь уже она огляделась, точно хотела убедиться, что мы одни, а затем попыталась изобразить безразличие и отмахнулась от моих слов.

– Просто… фантазии.

– Хоть тебе и нет равных в иллюзиях, не замечал такой страсти к выдумкам. Чудо, что спустя столько лет ты все еще можешь меня удивить.

– Все мы только и делаем, что выдумываем. И поклоняемся ложным идолам. – Лорелея потерла глаза и, оттолкнувшись руками от пола, поднялась. Голос ее стал тверже и увереннее. – Пока не поймем, что нас обманули.

– Забыла, что говорится в Семиглавии?

Лорелея гордо расправила плечи, хотя губы ее все еще дрожали.

– Я знаю его наизусть.

– Тогда что насчет «прежде веры в Семерых обрети веру в себя и близких»? – Я начинал злиться. Пока она придумывала поводы для самобичевания, мы все работали в поте лица, чтобы хоть кто-то сумел уцелеть. К моменту, когда он доберется до Ателлы, нам стоило быть готовыми к обороне башни, а в таком состоянии Лорелея едва ли могла внести достойный вклад. – Если все же забыла, пойди к маменьке. Она быстро найдет кнут, чтобы напомнить, в кого тут нужно верить.

Кто-то приближался размашистым, тяжелым шагом – в тишине опустевшей башни звуки больно били по ушам, пробуждая задремавшую в груди тревогу. Я попытался успокоиться, заверив себя, что бродить по коридорам мог только Тристрам, но по-настоящему выдохнул, лишь услышав его голос. Он прозвучал чуть раньше, чем длинные русые кудри вынырнули из-за угла.

– Долго будешь возиться?

Я взглянул на Лорелею с нескрываемым пренебрежением, но Тристрам, верно, этого не заметил – скользнул по нам взглядом и пропал в своих мыслях. Губы его едва заметно двигались, словно он что-то подсчитывал. Я и правда задержался, потратив самое ценное, то, чего у нас почти не осталось, – время.

Молча последовав за Тристрамом, который призывно махнул рукой и уже исчез за поворотом, я запретил себе оборачиваться, но невольно прислушался. Шорох платья Лорелеи, сбивчивый шепот. Казалось, она вновь прислонилась к стене и сползла на пол. В самый последний момент, когда еще чуть-чуть, и я совсем потерял бы возможность снова на нее взглянуть, я едва повернул голову – и краем глаза увидел, что Лорелея сдавила собственную голову пальцами, будто хотела ее раздавить.

– Дура, – уже отчетливее прошептала она, и пропитанные ненавистью слова разрезали воздух: – Лучше бы я и правда умерла.

* * *

Мы собирались отправиться в Ателлу этим вечером.

Обсудили все до мельчайших деталей, хотя знали: что-нибудь наверняка пойдет не по плану. Разобрали варианты развития событий, которые приходили в голову. Приготовили яд для кинжалов, снадобья для восстановления сил, деньги для побега и даже бутылек с зельем для пробуждения магии Фабиана – на крайний случай.

И все равно с самого утра не могли найти себе места.

Наш визит не станет для Кьяры неожиданностью, не застанет ее врасплох, не даст нам преимущества, но его нельзя было избежать, иначе однажды она потеряла бы терпение и заявилась в обитель Фабиана. Жаль, что ученики чародейской башни могли пострадать, но их были десятки, а жителей островов – тысячи.

Нам придется заявиться в обитель главы Гептагона и сделать вид, что при виде нее у нас не трясутся колени.

И плюнуть в морду лицемера Холдена.

Хотя какое уж тут «придется» – это я очень даже с удовольствием.

Единственное, насчет чего у нас даже не было предположений, – чью сторону приняла Томико. Преподавательница телесных и внетелесных практик могла стать серьезной преградой на пути к нашей победе и с тем же успехом могла ей поспособствовать. Такая союзница – преимущество. Вот только ее лицо всегда непроницаемо, голос ровен, а суждения до омерзения объективны, и оттого не получалось предположить, были ли в ней зачатки совести и чувства справедливости.

Вивиан, под чутким