Человек из Субуры - Дмитрий Чайка

немного. Я приношу ему свои извинения. Молод, горяч, глупости порой делаю. Но это пройдет, когда и у меня вырастет седая борода. Извещаю вас, почтенные мастера, что свою долю я Захарию продаю по честной цене. Больше нам враждовать не с чего. Мы с ним утреннюю службу отстояли, а потом покаялись пресвитеру Филиппу. И я, и отец мой, и Захарий с сыновьями поклялись, что вражды между нами больше нет. Я буду свой пирог ему на праздники посылать, а Захарий мне свой. Я бы, конечно, хотел за свою долю побольше получить, но Захария мне не передавить. Старый конь борозду не портит.

— О как! — удивились мастера. — До чего красиво сказал!

— Старый конь! Ишь ты!

— Уделал-таки Захарий мальчишку!

— Поделом ему. Молод еще нос задирать…

Такие разговоры начались за столом, но Либерий чуял подвох. Это дурней-пекарей Марк провести может. А у него нюх на вранье. Врет мальчишка, как меняла-грек. Иначе чего это он довольный такой, а Захарий улыбается вымученной улыбкой, когда его по плечу другие пекари хлопают.

Вот сучёныш! Догадка засияла перед магистром в своей кристальной простоте. Он же получил что хотел! Раздел-таки гордеца! Правильно старые шлюхи говорят молодым: терпи, девонька. Стыд пройдет, а деньги останутся.

— На покой мне пора, — вздохнул Либерий. — Ну что за молодежь пошла…

* * *

Марк сидел на своей койке и запускал пальцы в небольшую кучку золота. Комнатушка пять на пять шагов, которую он делил с сестрами и отхожим ведром, малость преобразилась. Теперь на стене висело распятие и икона хорошей работы. А под койками стояли сундуки, куда Лета и Фауста складывали свои сокровища: новые платья, ленты, бусы и браслеты. Бронзовое зеркальце у них было одно на двоих, и после месяца драк и ссор, Марк постановил, что владеют они им по очереди. День одна, день вторая.

Марк, в голове которого не осталось ни единой мысли, смотрел на золото. Он то набирал солиды в пригоршню, то рассыпал их с глухим звоном. То пропускал золотые монетки между пальцами, то разглядывал каждую, вычитывая мудреные сокращения императорских титулов. Кто там счастливый и победоносный, кто Персидский величайший, а кто консул в восьмой раз. Сорок семь солидов! Немыслимое богатство, за которое в Субуре зарежут на следующий день. Марк вздохнул и положил монеты в мешочек. Скрипнула дверь.

— Отец?

— Ну что, умыл старого дурака? — Тит обнял сына за плечи. — Спрячь это! Христом заклинаю, спрячь. Зарежут, если прознают. Или сестер твоих украдут. И даже мне не говори, куда подевал.

— Спрячу, — кивнул Марк.

— Что делать решил? — спросил Тит. — Не думаю, что ты пойдешь со шлюхами кутить. Ты вроде не замечен…

— Не пойду я к шлюхам, — снова кивнул Марк. — В дело пущу. Пять за Прима внесу, еще четырьмя долг за долю Курция закрою. Новую пекарню хочу построить, отец. Большую! Такую, чтобы писцы анноны к ней на выстрел из лука подойти не могли.

— Такое только великим семьям под силу, да церкви еще… — задумался Тит. — Церковь, да! Не то решил на милостыню лапу наложить?

— Ага, — загрустил Марк. — Но для этого к святейшему епископу на глаза попасть надо. А как? Думал, позовет меня. А он не зовет что-то…

— Да ты в уме ли, сын? — отшатнулся Тит. — Кто его святость и кто ты?

— Да в том-то и дело, — вздохнул Марк. — Я никто, отец. Авхения Басса недавно на улице встретил. Тут-то я и понял, где мое место в этой жизни. Возле Клоаки. И вроде победил, а радости никакой. И правда, хоть к шлюхам иди.

— Так и сходи! — почему-то обрадовался Тит. — Разгони кровь по жилам. Слухи всякие идут по Субуре. Нехорошие слухи… Я в спор, а мне говорят: почему не женишь тогда? Он у тебя давно в возраст вошел.

— Дочку епископа хочу в жены, — буркнул Марк.

— Так у него нет дочки, — непонимающе посмотрел Тит.

— Тогда совсем беда, — Марк подпер подбородок кулаком. — Мне, отец, хорошее помещение нужно. Пока помещения нет, о пекарне даже разговаривать незачем. И когда это проклятое письмо до Капуи дойдет?

* * *

Флавий Меммий Руфин, славнейший муж третьего класса сенаторского достоинства в который раз перечитывал письмо из Рима. Надо сказать, неожиданных писем он изрядно побаивался и открывать их не спешил. Там еще никогда ничего хорошего не было. Но в этот раз он вскрыл письмо сразу. Тоскливая дремота деревенской жизни утомила его невероятно. Даже письмо в радость.

— Флавий Виктор, адвокат, — он еще раз осмотрел сломанную печать. — Нет, не знаю такого.

Письмо он читал в библиотеке, лежа на мягких подушках. Вилла под Капуей, последнее достояние древнего рода Меммиев, ветшала вместе с его славой. Фрески на стенах облупились до того, что нимфы и сатиры внезапно оказывались без голов или иных, не менее нужных частей тела. Дельфины потеряли хвосты, а виноград — кисти. Потолочные балки потемнели и закоптились, как в придорожной харчевне, а столик драгоценного дерева припадал на одну ногу, как охромевший мул. Старый раб подкладывал туда какую-то деревяшку, но сегодня она вылетела, и столик снова качался. Стеллажи с потемневшими свитками уцелели чудом, и Меммий трясся над ними, как над своим последним сокровищем. Впрочем, так оно и было. Немного земли, книги и бюсты предков — вот то, что осталось от богатств старинного рода, разоренного непрерывными войнами.

Жена Валерия Евдоксия села рядом. Их поженили в шестнадцать лет, и они смогли полюбить друг друга. Нечастое дело там, где знакомятся перед свадьбой. И Меммий Руфин, и его жена, происходившая из захудалых Валериев, оказались людьми здравомыслящими. Они взялись за руки и пошли вместе по жизни. Евдоксия родила четырех дочерей, но все еще статна и хороша собой. Высокая прическа из уложенных кос — дело рук Флоры, старшей из их детей. Служанка у них на вилле есть, но ей лучше дается работа метлой, чем расческой и раскаленными щипцами.

— Руфин, душа моя, что там? Ты так задумчив. Все хорошо?

— На удивление, ничего плохого, — ответил Меммий. — Почитай, жена моя.

Евдоксия открыла таблички и начала читать, едва заметно шевеля губами. Безупречно гладкий лоб прорезала тонкая морщинка.

— Но ведь это очень хорошо, господин мой, — осторожно сказала она. — Нам надо соглашаться. Августа Плацидия вот-вот разрешится от бремени. Если мы не поднесем полагающиеся дары, я даже не знаю… Это будет немыслимый позор…

— Дары, — горько усмехнулся Руфин. — Я бегаю от этой обузы, как колон от пьяного управляющего. Все мои земли дают едва двести солидов в год. Столько мой дед потратил бы на торжественный