Человек из Субуры - Дмитрий Чайка

— Флоре нужно выходить замуж, — прижалась к нему Евдоксия. — А за ней Сабина, Летиция, Цезония. У нас даже нет достойного приданого. Может, подумаем о каком-нибудь придворном?

— Мы уже говорили об этом, — лицо Меммия Руфина окаменело. — Моя дочь не пойдет замуж за выскочку. Давай я отдам ее за богатого пекаря? Смотри, у него деньги есть, чтобы инсулу восстановить. У меня вот таких средств нет.

— За пекаря? — Евдоксия в ужасе закрыла рот руками, но потом посмотрела на мужа и расхохоталась. — Пекарь, скажешь тоже! Умеешь ты пошутить, муж мой. Тебе бы сатиры писать. Затмил бы Ювенала. Давай скажем за обедом, вот наши девочки посмеются. Пойдем, Руфин, накрыли уже.

Триклиний обветшал не меньше, чем библиотека. Мозаика потеряла часть камней, отчего Нептун на колеснице получился одноглазым, а циклоп Полифем и вовсе слепым. Такая вот случайность, приводившая редких гостей этого дома в немалое веселье. Впрочем, гостей тут давно не видели. Сенатор Руфин уже какой год находился при смерти, о чем знали все соседи и друзья. Когда они навещали его, он непременно лежал в постели, обложенный грелками.

Три ложа, расставленные вокруг невысокого стола, накрыты выцветшими покрывалами. Когда-то пурпурная кайма давно поблекла до грязно-лилового цвета, но ткань оставалась чистой и тщательно заштопанной. Евдоксия не терпела неряшливости, даже если роскошь давно покинула этот дом.

Дочери уже ждали родителей. Флора, старшая, помогала матери разливать по чашам разбавленное вино. Она двигалась спокойно и неторопливо, с той уверенностью, которая появляется у женщины, давно привыкшей вести хозяйство. Сабина сидела рядом и старательно расправляла складки своей столы, будто ожидала гостей, хотя никто не приезжал на виллу уже несколько месяцев. Летиция задумчиво водила пальцем по краю оловянной чаши, вслушиваясь в ее тихий звон. Самая младшая, Цезония, тайком от матери кормила хлебными крошками дрозда, прыгавшего по полу возле лож.

— Опять балуешь его? — без укора спросила Евдоксия.

Птица вспорхнула на балку под потолком, а пятилетняя Цезония поспешно спрятала руки за спину.

— Совсем немножко, мамочка.

— Немножко каждый день, — улыбнулась Флора. — Скоро он станет толще нашего повара.

— Это невозможно, — проворчал Руфин, устраиваясь на среднем ложе. — Наш повар способен растолстеть даже от запаха чечевицы.

— Я должен все попробовать, господин, — старик Апиций прекрасно слышал хозяина.

Девушки прыснули со смеху. Раб поставил на стол большой глиняный судок с чечевичной похлебкой. Следом появился козий сыр, маслины, миска с вареной репой, сушеные смоквы и круглый хлеб с румяной коркой. Последней на стол поставили жареную козлятину.

Некоторое время ели молча. Было слышно лишь, как звенят ложки о глиняные миски. За окнами перекликались птицы, а из сада тянуло запахом сырой земли и лавра.

— Флора, дочь моя, — с непроницаемым лицом произнесла Евдоксия. — Тебе уже семнадцать. Отец решил выдать тебя замуж. И супруг подходящий нашелся. Он пекарь.

— Он богат? — девушка даже в лице не изменилась. Она смахнула упавший на щеку локон цвета воронова крыла и чинно макнула хлеб в мясную подливу. — Если да, то я согласна.

— Не удалась твоя шутка, дорогая, — хмыкнул сенатор.

— Не смешно! — из глаз девушки брызнули слезы. — Мне уже семнадцать! Восемнадцать через полгода! Я согласна пойти хоть за купца, если у него будет много денег. Я устала от вечной бедности. Надоело слушать про древность рода и предков-консулов. Мы в гости не ходим, и сами никого не зовем! Мы даже на праздники в Капую не ездим. А Рим? Когда мы были в Риме? Над нами смеются за спиной! Мы состаримся и умрем в этой проклятой деревне!

И рыдающая девушка выскочила из триклиния, не обращая внимания на возмущенные взгляды родителей. Остальные дочери опустили глаза вниз. Сабина всхлипнула, ее тоже это ждет совсем скоро. Ей пятнадцать. Даже крошка Цезония, тайком кормившая дрозда, понимала, что старшая сестра права. Имя Меммиев — само по себе приданое, но тогда можно забыть про мужа-сенатора. Богатый чиновник или трибун, те, кого в Риме называют homines novi, новые люди, — вот их удел. Невероятное унижение для древнего рода.

Сенатор отставил в сторону кубок. Он потерял интерес к еде. Он долго смотрел на Нептуна, насмешливо взирающего на него единственным глазом, а потом повернулся к жене.

— Гай Меммий торгует нашим зерном, — сказал Руфин. — Он станет моим прокуратором. Он клиент рода, и не откажется исполнить свой долг. Великие боги! Когда-то нашими прокураторами были всадники, а теперь потомок раба…

* * *

'Флавий Меммий Руфин Марку, сыну Тита, пекарю Субуры.

Письмо твое получено и прочитано. Похвально, что человек твоего состояния предпочитает искать выгоду трудом, а не пустыми жалобами. Желание восстановить пришедший в запустение дом свидетельствует скорее о благоразумии, нежели о дерзости, а потому не заслуживает порицания.

Впрочем, имущество моего дома не составляет предмета торга посредством писем. Подобные дела испокон веков рассматриваются людьми, которым они поручены. Посему я дозволяю моему прокуратору выслушать твои предложения и обсудить условия, которые он найдет достойными представления мне. Если окажется, что восстановление дома действительно может быть совершено без ущерба для моего имущества и без умаления прав моего семейства, я не стану препятствовать заключению надлежащего соглашения.

Разумеется, ты понимаешь, что ни понесенные расходы, ни сам труд не могут сами по себе служить основанием для каких-либо притязаний на принадлежащую мне собственность. Все, что касается возможного участия в правах на означенный дом, может быть определено лишь по моему соизволению и только после того, как мой прокуратор представит мне свое заключение.

Посему явись к моему прокуратору в день, который он назначит, и изложи ему свои намерения. Если они окажутся полезными моему дому, ты найдешь во мне человека более склонного вознаграждать усердие, нежели поощрять праздные речи.

Будь здоров. Да сопутствует тебе благополучие.

Флавий Меммий Руфин'.

Марк перевел взгляд на купца-фрументария, стоявшего перед ним. Это он привез письмо из Капуи.

— Меня зовут Гай Меммий, — сказал невысокий, с выпуклым животиком купец. — Моя семья клиенты рода Меммиев. Патрон назначил меня своим прокуратором. Показывай, который из домов славнейшего сенатора тебе приглянулся.

— Их у него не один? — удивился Марк. — Буду знать. Пойдем, почтенный, я покажу тебе руины. Это совсем рядом.

Они поднялись вверх по улице, и Марк приглашающе повел рукой. Купец брезгливо переступил через кучи мусора, заросшие сорной травой, опасливо вошел под арки первого этажа и поднял голову вверх. Куски сгнивших балок, торчащих из стен, вызвали у него страх, и он снова отступил под защиту каменного свода.