Тег #Враги - Ник Тарасов

— Спасибо, Марина. Большое спасибо за информацию и сотрудничество. Понимаю, что вам тяжело сейчас. Отдыхайте… Не буду сегодня больше нагружать, вижу, что силы заканчиваются. Если ещё что-нибудь вспомните — вот вам моя визитка с номером. Звоните. Не откладывайте.

— Хорошо.

Он уже сделал несколько шагов к двери, но вдруг остановился, будто вспомнил что-то. Повернулся, посмотрел на тумбочку, где аппетитно лежала плитка шоколада.

— Ешьте вот, — сказал он, кивнув на неё. — Глюкоза мозгу необходима. Врачи так говорят.

Уголки его губ едва заметно дрогнули. Почти улыбка. Я тоже невольно улыбнулась в ответ.

— Согласна. Спасибо.

Он тихо вышел, осторожно прикрыв за собой дверь, чтобы не хлопнуть.

В палате снова стало тихо.

Я ещё некоторое время сидела неподвижно, глядя на закрытую дверь. Голова после беседы гудела, ныла, будто после тяжёлой многочасовой работы. В затылке неприятно пульсировало, а виски словно стянули тугой проволокой. Но внутри при этом было удивительно спокойно. Холодно… Почти по-рабочему.

Банки.

Значит, я копала банковские махинации, и кому-то это так сильно не понравилось, что за мной прислали резвого вежливого мужика с железкой и наглухо закрытым лицом.

Конечно, этого было мало. Почти ничего. Но это уже была не пустота.

Появилась первая настоящая ниточка, за которую можно ухватиться. У Потапова теперь есть направление, есть куда копать, кого проверять, какие документы поднимать, с моей помощью. И у меня, когда окончательно встану на ноги и доберусь до своего компьютера, до архивов, до опубликованных материалов, до рабочих заметок и черновиков, тоже появится шанс покумекать. Хотя, в этом-то случае, всё слишком очевидно. Видимо, вежливый говорил предупреждение про банковскую сферу из расчёта, что я не выживу, либо, что после его ударов память отшибёт конкретно и насовсем. Скорее всего, он не думал, что я оклемаюсь, вспомню и дам зацепку следователю.

Я взяла с тумбочки плитку шоколада и медленно повертела её в руках, рассматривая обёртку.

Недешёвая. Хороший горький шоколад.

Расщедрился следователь на свидетеля. Или на потерпевшую. Я всё время путалась, кем считаюсь по их документам. Наверное, всё-таки потерпевшей. Хотя внутренне это слово мне совершенно не нравилось. Оно звучало слишком беспомощно. Будто со мной что-то произошло, а дальше остаётся только ждать, пока другие во всём разберутся.

Нет уж.

Я аккуратно разломила плитку, положила маленький квадратик на язык и дала ему медленно растаять.

Сладко. Потом появилась лёгкая горечь настоящего шоколада. Вкусно.

Мозгу и правда сейчас не помешает немного глюкозы. А фигуру… фигуру потом наверстаю. Если уж судьба решила оставить меня в живых, значит, будет кому снова ходить в спортзал. Но с другой стороны, не в моей ситуации после двух недель в коме и последующей больничной диеты переживать о фигуре. Я знатно похудела, похоже…

Артём

Ко второй половине мая наша группа доучивалась по инерции. Из восемнадцати человек осталось четырнадцать — четверо отвалились в процессе по своим разным причинам, неведомым мне.

Данила к маю вообще превратился в комок нервов. Парню права нужны были позарез, потому что отец обещал отдать ему старую «пятёрку», если сдаст с первого раза. И эта «пятёрка» висела у него над головой, как… в общем, висела и мешала думать. На теории он раскачивал колено под столом так, что столешница подрагивала, а колпачок от ручки изгрыз до трещин. И курил по две подряд, вторую прикуривал от первой.

— Слышь, Тём, — он поймал меня на перекуре во дворе. — Ты вообще билеты открывал? Прорешивал дома?

— Открывал. И закрыл.

Он поперхнулся сигаретным дымом.

«Дым сигарет, самогонка. Нарик в углу рыгает. Подруга его, отвернулась. Очень, уж, сильно воняет…» — почему-то в тот момент мне вспомнились строки одной известной романтичной песни из девяностых. Песни, наполненной мечтами, чувством любви, нежностью и таинственностью…

Ну да ладно.

— Издеваешься, — прокашлял Данила.

— Ни капли. Там четыреста вопросов, и половина из них про одно и то же. Разберись в логике, и билеты сложатся сами.

— У меня от твоей логики каша, — он сплюнул. — Я вчера до двух ночи сидел, потом мне снилось, что я на кругу застрял и все на меня бибикают. Прикинь? Жесть.

Внутренний экзамен нам устроили за неделю до ГАИ, и Данила сдал его с двумя ошибками, хотя у него на предплечье аптечной резинкой была примотана бумажная гармошка со шпорами. Он в неё даже не полез. Испугался последствий.

— Я живой, — сообщил он на выходе, и руки у него натурально тряслись, когда он прикуривал.

С Валерием Палычем мы к тому времени доездились до полного взаимопонимания. Он больше не учил меня рулить, да он и… никогда особо не учил меня. Он рассказывал про рыбалку на Тоболе и про сына, который пошёл в милицию и теперь ходит с таким лицом, будто весь город ему лично задолжал. Я слушал и рулил. Учебная «шестёрка» к маю окончательно доканывалась. Сцепление у неё схватывало в самом верху хода педали. На подъёмах приходилось почти полностью отпускать педаль, прежде чем машина начинала тянуть.

— Палыч, у тебя сцепление уже на последнем издыхании.

— Да оно давно на последнем, — он зевнул. — Диск почти кончился. Мне бы до конца июля дотянуть, потом машину обещали поменять. Обещали, ага. Мне и в прошлом году обещали.

Маршрут к экзамену мы прошли раз двадцать. Помимо нюансов на полигоне, гаишники в Тюмени тогда любили одно место, узкий разворот у Дома Обороны, где справа вечно стояла припаркованная в два ряда торговля, а слева выкатывался пятнадцатый автобус. Там валили половину.

— Ты на этом развороте до полной не тормози, — сказал Палыч. — Будешь тормозить — он тебя заклюёт, что поток держишь. И в повороте не тормози, а то скажет, что ты не уверен. Понял?

— Не понял. Так тормозить или нет?

— Ай! Головой работай, — сказал Палыч и отвернулся к окну.

Хороший ответ. Кратко и по существу.

Экзамен назначили на двадцать четвёртое мая. Утро выдалось жарким, для Тюмени даже неприлично, к девяти асфальт уже дышал. Во дворе у ГАИ толклись три группы из разных школ. Девчонки повторяли билеты с мятых листочков, парни курили и делали вид, что им всё равно, а дядька лет пятидесяти в белой рубашке ходил вдоль забора туда и обратно, как маятник.

Теорию сдавали в комнате на первом этаже. Побеленные стены,